Поезд покидает Москву рано утром, окруженный серыми домами, которые кажутся покинутыми. Вокзал темен, лишь кое-где мерцает свет из тускло озаренных окон. Кольцов ждет вагоне, надеясь на неизвестную ему ранее телеграмму, подсказывающую, что его встречают в столице.
Он не разглядел в темноте, а скорее по скупому движению ее руки догадался, что она осенила гостевой домик, как немного раньше автомашину брата, крестным знамением.
Раздеваясь перед сном, Павел нащупал на дне своей сумки туго свернутый лист ватмана, извлек его, развернул. Это был подаренный Максимом портрет Тани. Посмотрев на него, хотел снова спрятать. Но раздумал. Оглядевшись, аккуратно пришпилил его иголкой над кроватью, у своего изголовья.
Разбудили Павла, и верно, голосистые петухи. Они будто соревновались, кто из них прокричит громче и дольше.
Наскоро умывшись, он вышел из домика и пошел, по совету Елизаветы Кузьминичны, открывать новые для себя места.
За гостевым домиком в заборе, и верно, была неприметная калитка. От нее, петляя, поднималась в горку узенькая тропинка. Она была короткая и никуда не вела: обрывалась сразу на вершине холма. Но какие неоглядные дали отсюда открывались! Внизу, у подножия холма, расстилались строго расчерченные на небольшие квадраты и прямоугольники, крестьянские наделы.
Вдали, на еще одном пригорке, приветливо махала крыльями ветряная мельница. Она оживляла окрестный пейзаж, благодаря ей все вокруг казалось добрым, патриархальным. Возможно, это ее давным-давно когда-то сладил вологодский мастер Кузьма Болотов.
Вернувшись с прогулки, Павел застал Жана уже за работой. Он забрасывал под навес привезенное накануне с поля сено.
– Дра-стуй.
– Привет, Жан! – ответил Павел и добавил по-французски: – Бонжур!
– Очи-ен карашо, – обрадовался Жан, услышав из уст гостя знакомое слово, и спросил уже по-французски: – Бон матен? – и при этом широко взмахнул рукой, как бы указывая на окрестности.
Павел вспомнил: «бон матен» означает «доброе утро». Он утвердительно покачал головой:
– Уи. Бьен матен, – что означало «хорошее утро».
– Очи-ен карашо, – согласиля Жан.
Разговор был исчерпан. Они еще какое-то время молча постояли, глядя друг на друга. Затем Жан вернулся к своему занятию. Он поплевал на руки, снова взялся за вилы и стал ими охапку за охапкой кидать сено под навес.
Отыскав взглядом еще одни вилы, Павел встал с другой стороны сваленной возле навеса копны и тоже стал помогать хозяину.
Поначалу они мешали друг другу, но постепенно приладились, вошли в ритм.
