— Прекратите! — закричал Мэтью.
Индейцы продолжали скакать вокруг него в веселом карнавале. Лицо его покраснело от гнева. Работая секретарем у мирового судьи, он немного научился говорить по-голландски и в отчаянии попробовал обратиться к публике также и на этом языке:
Единственным ответом стал лишь новый взрыв хохота. Из толпы неожиданно выпрыгнул индейский воин миниатюрных размеров и приземлился слева от Мэтью. Этот шут, одетый в оленью кожу, принялся надувать щеки и прыгать, подражая мычащему кваканью лягушки-быка, и Мэтью подумал, что от воплей публики крыша вот-вот рухнет ей на головы. Значит, язык белого человека звучит для их ушей как такое кваканье. В любое другое время это, может быть, показалось бы ему интересным, но сейчас — просто сводило его с ума.
Сквозь весь этот гам Мэтью заметил, что кто-то приближается к нему. Это стало понятно по тому, как бесчинствующая толпа расступалась, чтобы пропустить этого человека, а там, где она не сразу давала ему пройти, в дело вступала пара больших рук и отшвыривала народ в стороны. Затем человек-лягушка получил пинок в пятую точку и полетел кувырком к ближайшей кувшинке, а перед Мэтью предстала могучая женщина в одежде из оленьих шкур, с длинными волосами, тронутыми сединой, и в ожерельях из звериных зубов на шее. Она стояла, уперев руки в бока, и неласково смотрела на Мэтью. Он представить себе не мог, что сейчас должно произойти, но, подавив свое истинное желание — а именно упасть на колени и просить пощады, — он устоял на ногах, и ему даже удалось театрально, с вызовом вскинуть подбородок.
Большая женщина окинула его взглядом с головы до пят, издала глубокий гортанный звук, как будто зарычал медведь, и обратила свой взор к толпе. Если кто-то еще и продолжал смеяться и кричать, то в следующее мгновение ее голос заставил все другие рты заткнуться. Мэтью подумал, что эта женщина способна одним своим криком вышибить дверь. Остальные индейцы замолчали, а некоторые молодые воины в знак повиновения даже упали на колени, склонив головы и плечи вперед, как будто слова женщины были ударами кнута. Мэтью понятия не имел, что она говорит, но было ясно: она разжигает в их ушных отверстиях огонь самого диавола. Если во время этой тирады кто-нибудь осмеливался пошевелиться, ее черные глаза тут же находили его, и нарушитель съеживался и пятился, как дрожащая собака.
Как следует нагнав страху на свой народ, она снова устремила внимание на Мэтью и вперила в него взор, как будто хотела стереть в порошок. Выдержав паузу, в течение которой он все-таки не распался на составные части, женщина выкрикнула что-то — очевидно, некую команду, так как вперед вышел устрашающего вида индеец, чьи щеки, подбородок, руки и ноги были украшены красными и синими угловатыми татуировками.