Автор
Мэтью Корбетт, бывший секретарь мирового судьи, становится участником интриг в колониальном Нью-Йорке. Ему поручают транспортировать убийцу Тирантуса Морга, что влечет за собой опасное путешествие и борьбу с преследователями.
— Да, сэр, рано или поздно, если Джейкоб не покончит с собой, до одного из этих врачей, может быть, наконец дойдет, что будет лишь на благо больнице, если какой-нибудь несчастный случай с киркой или лопатой избавит этого горемыку от страданий. Вы же, сэр, верите, что на Небесах куда лучше, чем здесь, верно?
— Говори-говори, может, сам это выяснишь. Правда, я сомневаюсь, что твоей последней гаванью будут Небеса.
— Сэр, я верю, что мое заключительное плавание приведет меня именно на Небеса, ибо Ада я на своем земном пути насмотрелся. Скажите, как вас зовут? Ваше лицо кажется мне знакомым.
— Мы никогда не встречались.
— Да? Почему вы так в этом уверены?
— Потому что ты до сих пор жив, — ответил Грейтхаус.
Морг снова засмеялся, как будто медленно зазвонил погребальный колокол, к которому, впрочем, примешивалось лягушачье кваканье.
— Хочу спросить, — заговорил Мэтью, пусть лишь для того, чтобы прекратился этот жуткий смех. — Почему вы не попытались бежать из дома призрения, не воспользовались возможностью?
— Возможностью? Какой возможностью?
— Доктор Рамсенделл рассказал, что, когда вам позволили работать, вы чуть не удавили женщину в амбаре. За вами, наверное, был какой-то присмотр, но вы же тогда были за пределами больницы. Почему вы просто не удрали?
Морг немного подумал над вопросом под скрип повозки и сказал:
— С моим стремлением к свободе вступила в противоречие моя природная доброта. Мне жаль, что страдает Джейкоб, и точно так же мне больно было смотреть на бедную Мэрайю. Насколько я понимаю, над этой молодой женщиной и ее дочерью надругались два скота. Рассудок ее помутился, дух был сломлен. Дочь убили у нее на глазах. Бывали дни, когда она не способна была ничего делать — только забиться в угол да плакать. Ну а в тот день я собирался, как вы изящно выразились, удрать, но христианское милосердие не позволило мне бежать, не освободив Мэрайю из темницы боли, в которой она жила. Но я не успел избавить ее от страданий: один из дурней, сунувшихся в амбар, треснул меня по затылку топорищем.
— В том-то и беда с этими психами, — сказал Грейтхаус, с особым вниманием разглядывая курок пистолета. — Они не понимают, каким концом топора нужно вломить.
— Не буду отрицать, я многих отправил на тот свет, — последовало очередное откровение Морга — так кто-нибудь мог бы сказать, что съел много кукурузных лепешек. — Но я всегда действовал избирательно, сэр. Одних избавлял от несчастья быть тупицами, других выпускал из клетки собственного высокомерия.
