— Он пожал плечами, отчего цепи зазвенели. — Я мог перерезать горло господину, чересчур обуреваемому жадностью, или проломить голову какой-нибудь малосимпатичной даме, в своем безумии возомнившей себя звездой, вокруг которой вращается мир. И что с того? Разве крысолова вешают за то, что он убивает крыс? А коновала казнят за то, что он вышибает мозги больной кляче?
— А ребенок? — Грейтхаус взвел курок пистолета, снял его со взвода, потом снова взвел, пристально разглядывая свой палец на спусковом крючке. — Его-то за что?
— Бедный мальчик, да спасет Христос его душу, — он был слабоумный, по ночам пи́сался в постель. И еще у него было что-то с шеей, боли страшные. Ни отца, ни матери, родни никакой, уличный мальчишка. Что мне, с собой было его брать, что ли? Или бросить на милость Лондона? Нет, для этого я слишком джентльмен.
Грейтхаус не ответил. Мэтью взглянул на него — тот не отрываясь смотрел на пистолет, палец его лежал на спусковом крючке, курок был полностью взведен. В таком положении Грейтхаус просидел несколько секунд, затем глубоко втянул воздух, снял курок с боевого взвода и сказал:
— Когда окажешься в Лондоне, тебе, может, медаль за заслуги дадут — на веревку себе нацепишь.
— Сэр, я надену ее с гордостью.
Грейтхаус посмотрел на Мэтью темными впадинами глаз:
— Давай-ка поменяемся местами. Прямо сейчас.
Мэтью передал Грейтхаусу вожжи, а тот ему — пистолет. Мэтью развернулся на сиденье и приступил к наблюдению за арестантом. Морг сидел, прислонившись спиной к борту повозки и подставив серое лицо с лоскутной бородой лучам солнца, тут и там пробивавшимся сквозь густеющие облака. Глаза его были закрыты, как будто он погрузился в раздумье.
На его левую щеку села муха и поползла по лицу. Он никак на это не отреагировал. Муха взобралась на аристократический нос, но Морг по-прежнему не размыкал век. Когда муха пробралась между широких ноздрей к лесу усов, Морг, не открывая глаз, сказал:
— Мистер Корбетт, вы меня заинтересовали.
При первом звуке его речи муха взлетела, с жужжаньем покружила вокруг треуголки Мэтью и была такова.
Мэтью ничего не ответил. Пистолет лежал у него на коленях. Ржавых звеньев в кандалах не было, и Морг никуда не сбежит. Если бы не борода и грязные ноги, оттуда, где сидел Мэтью, арестанта вполне можно было бы принять за обмотанный цепями мешок со зловонными тряпками.
— Боитесь со мной говорить? — спросил Морг, так и не поднимая век.
— Почему бы тебе просто не заткнуться? — не выдержал Грейтхаус.
