Автор
Вторая книга романа о семье профессора Свешникова и его революционном открытии. Таинственный препарат становится объектом охоты для большевиков в 1918 году и современных адептов оккультного ордена. Каждая эпоха ищет в нём свой грааль, но истинная природа изобретения остаётся загадкой,...
– В таком случае почему мы едем в «Метрополь», а не в больницу? Ты должен был отвезти его в Солдатенковскую, а потом уж мчаться за мной.
– Он не желает ехать в больницу, он верит только в препарат.
– У него помутнение рассудка? Делирий?
– Он в полном сознании. Но надежды действительно нет. Почки атрофированы, обе. Он умирает.
– Почему он мне покровительствует? Из-за препарата?
– Да. Но не только. Для него важно сохранить вас как ученого, как врача. Там, среди большевистской верхушки, здравомыслящих людей мало. Они ошалели от власти и от страха в любой момент ее потерять. Все они страдают манией величия. Понимать и ценить чужой талант никто из них не может. Каждый сам себе гений. Особая форма аутизма. Каждый сконцентрирован на себе. Если не станет Белкина, ни за что ручаться нельзя. Поверьте, это не слова. Я знаю, что говорю.
Автомобиль остановился у подъезда. В фойе их встретил высокий, сутулый юноша в гимнастерке, бритый наголо, с бледно-голубыми глазами и тонким поэтическим лицом.
– Совсем плохо, – сказал он, – судороги, дыхание ужасное.
В коридоре на третьем этаже у двери номера дремали стоя два чекиста. Заслышав шаги, оба встрепенулись и схватились за свои маузеры, но тут же извинились, вежливо поздоровались.
В просторном двухкомнатном номере было удивительно чисто. На диване в гостиной, накрывшись кожаным пальто, спала стриженая темноволосая барышня.
– Это Зина. Дочь его, – представил ее Агапкин, – вчера приехала из Швейцарии.
Зина поднялась, потерла глаза.
– Слава Богу. Здравствуйте, Михаил Владимирович. Я заснула, простите, вторые сутки на ногах. Знаете, он так сильно икает и все время подергивается.
На широкой гостиничной кровати высилась груда одеял, и за ними не сразу можно было разглядеть небольшую лысую голову на подушке, но тяжелое, с хрипами дыхание звучало на всю комнату. Когда вошли, больной дернулся и открыл глаза.
Лицо его было отечным, бледно-желтым. Михаил Владимирович сел на край кровати, приложил руку ко лбу. Кожа сухая. Лоб холодный, температура понижена. Пульс частый и слабый. Вздутый тугой живот.
– Диагноз твой точный, – сказал профессор Федору, – вижу, все, что можно было в таких условиях, ты уже сделал.
– Вы сами понимаете, профессор, вылечить меня невозможно, – отчетливо произнес Белкин.
– Нужно ехать в больницу. Шансы у вас неплохие.
– Папа, вот! Я говорила! Умоляю, поехали, ну что ты упрямишься?
– Зина, выйди, пожалуйста, и закрой дверь, – сказал Белкин.
Она всхлипнула и послушно удалилась.
