Автор
Москва 1918: Непогода за окном напоминает о прошлой войне. В эти мрачные дни освещают лунный свет улицы и домоны, где таится история и загадки. Здесь, в полумраке, начинается рассвет нового времени, когда каждое шагу можно слышать шаги предыдущих эпох.
Вы должны быть осторожны не только в словах, но и в своих записях. Лучше не вести дневников.
– Но хотя бы думать можно? Мысли они читать не научились? – спросил Михаил Владимирович.
– Уже давно работают над этим. Некто Барченко сконструировал специальный шлем. Но и без всякого шлема они умеют так допрашивать, что выложишь, искренней, чем на исповеди, все свои сокровенные мысли и чувства, даже те, о которых сам прежде не догадывался.
– Много там таких специалистов?
– Пока не очень, но все впереди. Это только начало.
"Хотелось обмануться, убедить себя, что Федя преувеличивает. Кто, в самом деле, полезет в личные записи профессора Свешникова? Смешно представить человека вроде товарища Сокола, ночью, в кабинете, со свечой, читающего лиловую тетрадь.
Но, почти не отдавая себе в этом отчета, Михаил Владимирович не называл имен, не описал в своей тетради ни одного из случаев введения препарата людям. Мысль о том, что прочитать все-таки могут, не покидала его.
Теперь Михаил Владимирович видел скрытую механику событий.
Там, внутри Кремлевских стен, сушилось на веревках батистовое белье наркомовских жен, гуляли тиф и грипп «испанка». Неизвестно, чего больше боялись новые жители древних царских палат – эпидемий или друг друга. Страх потерять власть пересиливал страх смерти. Это постоянное напряжение, взаимная подозрительность выматывали новых властителей. Они старались выглядеть бодрячками, несгибаемыми оптимистами, завзятыми остряками, верными товарищами и компанейскими ребятами.
Здоровых людей среди них не было. Туберкулез, неврозы, психозы, мания величия и мания преследования. Вот с чем приходилось сталкиваться Михаилу Владимировичу. При этом каждый тщательно скрывал свои недуги, чтобы никто не воспользовался его слабостью, чтобы не провели без него какого-нибудь важного заседания, не сплели интригу за спиной, не оттеснили, не скинули с вершины.
Вождь страдал тяжелей остальных.
Маленького лысого эмигранта Ульянова пожирала изнутри неведомая тварь, имя которой он дал сам, условное имя, один из многих его псевдонимов. Ленин.
Ульянов тосковал по Швейцарским Альпам, по венским кофейням, рвался из Кремлевских стен за город, на дачу в Горки.
