Это «просто и легко» почему-то оказалось еще и слишком внезапным, что ли? И непонятно – откуда было взяться новому витку смертельной обиды и боли? Хотелось выть и скулить в полный голос, как воет брошенная или потерявшаяся собака. Из-за температуры, скорее всего – она поднималась опять. А еще предстояло дома… Немножко передохнула и набрала опять брата:
- Коля, я уже еду, только температурю. Не говори никому дома, я тихой мышкой…
- Поздно, мышка, но температура – хорошая отмазка. Посидишь десять минут и отвалишь. Приезжала бы чаще, праздник не затевали бы. Я так понял – ты одна? Жаль. Ну, да ладно.
Ира на мой звонок и сообщение о том, что я уезжаю дней на десять по семейным, среагировала как-то прохладно. А я, затаив дыхание, прислушивалась к ее голосу, стараясь уловить интонацию и настроение. Нормальный спокойный голос… она мирно пожелала мне удачной дороги. А у меня почему-то опять – обида. И опять слезы. Да что такое? Всегда знала, что жалеть себя глупо и просто нельзя. И сейчас , наверное, просто нужно выспаться. Закрыв изнутри купе, я опустила шторки, разделась до трусов и улеглась на уже застеленный диван. Уютно укутавшись простыней и покачиваясь в такт движению поезда, прислушивалась к своему состоянию, опасаясь обнаружить признаки инфекции и притащить ее родным. Но ни насморка, ни першения в горле не наблюдалось – непонятно.
Почти все тысячу восемьсот километров я проспала. Вставала только в туалет да выпить минералки, которая стояла тут же на столе. Ни кушать, ни смотреть в окно, ни разговаривать с кем-то не было никакого желания. Проводника, предложившего горячий обед, входивший в стоимость проезда, я попросила меня не беспокоить. Только перезвонила на следующее утро Беркутову, обнаружив несколько пропущенных от него, и поблагодарила за заботу и беспокойство. И опять всплакнула, засыпая – его было жаль. Или себя – я уже и не знала.
К моей станции поезд приходил в десять утра. Еще вчера мы договорились с братом, чтобы он меня встретил. Я переоделась в самую удобную и любимую свою одежду – летний комбинезон с короткими рукавами, отгладив его прямо на постели утюжком, взятым у проводника. Легкая ткань из тонкого кремового шелка со схематичным черным рисунком струилась, при каждом движении обдавая тело прохладой. Шаровары собирались резинкой на щиколотках, тонкий черный ремешок перетягивал талию, на ногах – босоножки на невысоком каблуке. И сосущая, по тошноты просто, пустота в желудке… Температура ушла, и ожидаемо проснулся голод, и не просто, а настоящий жор.