Сверкающая молния и громовой раскат разрывают ночное небо, заливая улицы ярким светом. Ливень хлынет с несущимся ветером, превращая дорожки в лужи и скользкие амбразуры. Выносливая Эсмеральда шлепает по мокрым улицам в босоножках, зашвыривая их в неприступную урну.
Ложусь на его обнаженную сильную грудь, вожу по ней пальцами. На его груди возле сердца все так-же находится мой крестик. Довольно улыбаюсь, поправляя крестик, укладывая ровно на сердце.
— Ты писал, что помирился с матерью и братом, — интересуюсь я.
— Да. Писал, — задумчиво отвечает он, далеко не радостным голосом.
— Ты писал, что простил мать, а она тебя, — не могу понять, за что должна прощать его мать?
— Да. Я просто все отпустил. И знаешь, мне стало легче.
— Что-то не слышно в твоем голосе облегчения.
— Нет, милая, мне действительно легче. Просто не все так хорошо, как кажется. Мы стали общаться. Но…
— Что «но»?
— Мы, скорее, играем, пытаясь изобразить нормальные семейные отношения. Но дистанцию все же соблюдаем. Впрочем, так оно и было со дня моего рождения, — с каким-то сожалением произносит он.
— Ты жалеешь об этом? — спрашиваю я, поднимаясь с его груди, заглядываю в глаза. И не вижу в них сожаления.
— Нет, — отвечает он. — Просто, к сожалению, семьи бывают разные, не все такие, как твоя.
— Лежи, — командует он. — Ты недавно родила и тебе надо отдыхать, ты и так целый день на ногах, — говорит он, поднимаясь с кровати, быстро подходит к Саше, берет его на руки, очень медленно и аккуратно, боясь сделать лишнее движение. Ого, вот оно как! А у нас, оказывается, заботливый папа.
— Мне кажется, ему надо сменить подгузник, — констатирую я, указывая на полку с пачкой. Хочу подняться, чтобы сделать это самой, почти встаю с кровати. Но Дан меня останавливает.
— Я сказал, лежи! Я сам! — ох ты, даже так.
— Уверен, что справишься? — хитро спрашиваю я.
— Уверен, — без сомнений отвечает он. Укладывает малыша рядом со мной на кровать.
