Автор
В зеркальных очках Галкиного взгляда прячется мудрость поколения прошлого. В июне Герасима выглядит так, словно уже пережил зиму. Каждый шаг в этом мире мокрых дорог и тихих улиц несет с собой историю - она ведь не просто так носит лапу на запястье.
Я часто думал в последнее время: рассказать тебе все или в могилу унести? Вроде ты уже взрослый…
Я решил его слова в шутку обратить:
– Пап, твой сын уже старый.
А он как будто меня не услышал.
– Я боялся, что ты меня бросишь. Рассердишься, получится, что мы с мамой вроде тебя обманывали, разорвешь отношения.
Я притих. Что отец несет? Может, к нему маразм подкрался? А он не останавливался:
– Прости, сынок. Я струсил. Поговори с Эльвирой, мы на самом деле вместе работали. Она дочь моего коллеги и друга Бориса, светлая ему память.
И отсоединился.
Лев обвел присутствующих взглядом:
– Ксения, Анна, мы были маленькими, я вас не помню. И в отличие от Бурбонской, никаких снов не видел. Всю жизнь пребывал в уверенности, что у меня есть отец и мать, они сына безмерно любят. Ни малейших сомнений в нашем родстве не возникало.
Пару часов я в себя приходил, потом папане звякнул, сказал:
– Пусик!
Я его так в детстве называл, потом перестал.
Отец ответил:
– Слушаю, червячок!
А это мое детское прозвище. У нас так заведено было: мама – мусик, папа – пусик, я – их червячок.
Я услышал, как Владимир Антонович ко мне обратился, и чуть не зарыдал.
– Папа! Я поговорил с Эльвирой. Даже разбираться ни в чем не желаю.
Отец ответил:
– Ты мой червячок, самый любимый мальчик на свете.
Лев потер затылок."
"– Нервничал я, конечно. Тяжело узнать, что ты не пойми кто и звать тебя никак. Но в буре отрицательных эмоций возник огромный зеленый остров: я понял, как люблю отца. Многие приемные дети, выяснив правду, закатывают предкам истерику. Кричат: «Не хочу жить с вами, не родные вы мне, чужие».
