Тонкие ки и ворсинки давят на кожу девушки в темном месте, где она оказалась не по своей воле. Сознание медленно приходит, словно разлапистая птичка в зловещей обстановке — холодные ледяные струйки, запах серой атмосферы и тревожное монотонное эхо. Мир вокруг сжимается, но дыхание девушки осторожно и ровно подчиняется течению ужаса, как будто она лишь погружается в глубокий сон....
В этом что-то извращенное — кормить меня вот так. Король кормит и, как мне кажется, получает от этого удовольствие. Я — нет.
Но ненавидеть его все еще не получается…
Желудок ворчит, дрожь утихает, а пальцы мужчины все чаще задерживаются на моих губах. И в какой-то момент вместо мяса оказываются у меня во рту. Я застываю, снова не понимая, что он хочет сделать…
— Оближи.
Зажмуриваюсь и выполняю требование. Мне даже не противно… странно. Он просовывает второй палец, а потом повторяет тот жест, что и возле костра.
Я ощущаю тепло его жизни…
Вино, перец и какая-то незнакомая мне трава.
На несколько мгновений наше дыхание смешивается и мне даже кажется, что он меня поцелует…
Забери меня Хель, я почти хочу этого!
Но в следующее меня резко подхватывают и швыряют на шкуры на кровати. Мужчина наваливается сверху, кусает шею, а я чувствую, что меня затапливает облегчение. Потому что бесконечные дни с того момента, как отец позвал меня в малый зал, наконец-то приходят к завершению.
Его пальцы мнут, тянут, царапают кожу, его зубы, наверняка, оставят множество следов, грудь трется о мою, ставшую почему-то, чувствительной, а колено грубо разбивает стиснутые ноги. Я теряюсь в этом напоре. Тону в этой буре, которая начинается снаружи и, почему-то, продолжается внутри. Кожу покалывает, пальцы в отчаянии цепляются за его плечи, а внизу живота разливается тепло.
Что со мной?
Слава Богам, это состояние не длится долго.
— Как твое имя?
И в этот момент во мне вспыхивает долгожданная ненависть, гася зарождающийся жар.
Имя? Тебе надо знать имя той, кого ты берешь без спросу? Я назову… потому что настоящий воин всегда называет имя своему врагу, прежде чем вонзить в него меч.
— Эсме, — почти выплевываю первое — и последнее — слово для него.
И чувствую раздирающую боль, когда наши тела соединяются.
… «Мой дар — мое проклятье».
Меня учили не поддаваться боли, но что делать, если эта боль самая сильная в твоей жизни?
«Моя невинность — моя плата».
Между ног печет и тянет, воздуха не хватает, а вес ненавистного тела будто увеличился вдвое от его движений.
«Моя кровь — мое право».
