Быть может, если он сходит на место, отведенное под собачий дом, и увидит его воочию, ему в голову придут какие-нибудь свежие идеи.
Удостоиться внимания Джона Нэша – вполне достойная цель для человека, желающего стать архитектором. А Грегори желает им стать. Он хочет этого так же, как хочет и всего остального, что в общем-то мало что говорит. Потому что в последнее время ничто по-настоящему не волнует его.
И это лишь совсем недавнее проявление. Он убьет его в зародыше. Совесть напомнила ему, что чем раньше он сделает это, тем лучше. Но потом он увидел на туалетном столике ее шпильку и вспомнил, какой Пиппа была прошедшей ночью и сегодня утром.
Он посмотрел на себя в зеркало и увидел в глазах чувственный голод.
Он сказал ей, что опасен. Он ведь предупредил ее, правильно? Так виноват ли он будет в том, если сегодня ночью они снова окажутся вместе? И каждую последующую ночь, пока будет длиться загородный прием?
Грегори упорно отказывался отвечать на этот вопрос. Он не обратил внимания на собственные опасения, на логику, сунул шпильку в карман, как своего рода талисман на удачу, и вышел из комнаты.
Пиппа еще разок поправила парик перед зеркалом в коридоре верхнего этажа. Хотелось бы ей захихикать, как бывало, когда она вспоминала, как выглядит рот и подбородок Грегори вверх ногами, но вместо этого она вздохнула… у него такой совершенный, такой податливый рот.
Что ж, прекрасно. Ей остается только прожить этот день, больше не думая о Грегори. Уж это-то она вполне может сделать.
Она станет думать о Париже. Окажется ли доброй мадам Дюпон? Где работает месье Перро? Но потом все парижские достопримечательности, о которых она так много слышала, к примеру, собор Парижской Богоматери, это величественное сооружение, и шикарные французские фасоны, – все это сменилось образом Грегори, стоящего обнаженным в той медной ванне. Ему следовало бы смутиться или застесняться, но он не смутился и не застеснялся. Он выглядел живым греческим богом из плоти и крови, привыкшим, чтобы им восхищались, но без самолюбования. Он просто чувствовал себя в своей тарелке.
Еще Пиппе вспомнился тот небрежный вопрос, который он как бы невзначай задал ей под конец их пылкой утренней интерлюдии, что-то вроде того… действительно ли она хочет уйти?
Она поняла, что он предлагает.
И искушение было велико.
Но нет.