Эрих больше не прикасается ко мне после последнего эскалаторного поступка. Месяц прошел без ни одной дружеской беседы, но каждую ночь вспоминаю, как мы чувствовали друг за друга в постели. Эта холодная атмосфера остывает, но воспоминания о тепле и сладости остаются.
Наконец, взрываюсь, бросаю трубку, чуть не расколотив её об угол стола и выбегаю из переговорной.
– Левиц! – слышу окрик Эриха, но не останавливаюсь, бегу по лестнице на спальный этаж в свою комнату, падаю животом на кровать и реву в подушку.
Эрих заходит минут через десять.
– Левиц, с тобой всё хорошо? – спрашивает он.
Молчу. Вытираю большим пальцем слезы. Эрих садится на мою постель.
– Ну, такое бывает, цыпленок, – ласково говорит он, проводя рукой по моей спине, – это жизнь.
Молчу. Всхлипываю. Пытаюсь удержать в себе слезы, но они всё равно предательски выкатываются.
– Ну, успокойся, цыпленочек, так, значит, нужно, – нежно говорит он, вытирая мои слезы. – Жизнь – это такая сложная штука. Сейчас тебе больно, но потом, может быть, ты поймешь, что это, возможно, было и к лучшему.
Всхлипываю, обнимаю его, прижимаюсь к его груди, чувствую себя уютно в его теплых руках.
– Тебе лучше, цыпленочек? – спрашивает он, убирая с моего лица влажные волосы и целует меня в лоб.
Киваю. Эрих нагибается и целует меня в губы, отвечаю ему, касаюсь его языка своим. Он хватает низ моего худи и стаскивает его вместе с футболкой, целует мою шею, плечи. Я начинаю расстегивать его рубашку, он снимает её сам и бросает на стул поверх моего худи.
Эрих наклоняется, проводит кончиком языка по моему шраму на ноге, поднимается выше, идет дальше, едва касаясь мешочка и оказывается на моем малыше. От одного его единственного касания я уже весь изгибаюсь, а мой малыш молниеносно принимает боевую стойку.
– Эрих, – вскрикиваю я, и провожу рукой по его шелковистым волосам.
