Второй том дневниковых записей известного балетмейстера и общественного деятеля. Автор размышляет о своем пути в искусстве, о театре, творчестве и противоречивом восприятии его деятельности окружающими. Личные наблюдения и откровенные размышления о роли художника в современном обществе.
Раздел Chitat.online для книги «Мой театр. По страницам дневника. Книга II» помогает быстро понять, что это за произведение: автор, жанровая привязка, описание и полный текст собраны на одной странице.
Второй том дневниковых записей известного балетмейстера и общественного деятеля. Автор размышляет о своем пути в искусстве, о театре, творчестве и противоречивом восприятии его деятельности окружающими. Личные наблюдения и откровенные размышления о роли художника в современном обществе.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Второй том дневниковых записей известного балетмейстера и общественного деятеля. Автор размышляет о своем пути в искусстве, о театре, творчестве и противоречивом восприятии его деятельности окружающими. Личные наблюдения и откровенные размышления о роли художника в современном обществе.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
Дешковой, известный в мире под именем «Русский Дега».
Ирина Павловна уговорила его и меня на создание портрета, строго сказала: «Коля! Валера написал в Большом театре портреты практически всех выдающихся артистов, хореографов, педагогов, в том числе многократно рисовал Семёнову, Уланову, Максимову, Лавровского, Бессмертнову, Васильева и Григоровича твоего любимого. Это уникальная „золотая серия“, в нее ни по какой протекции не попасть. Нужно обязательно сделать твой портрет! Ты же последний в этой когорте».
Во время сеансов Валерий Стефанович с юмором вспоминал о Большом театре. Он как художник отдал ГАБТу более 30 лет жизни. Как говорится, дневал и ночевал в репетиционных залах, за кулисами.
В театр Косоруков пришел совсем молодым – студентом художественного института им. В. И. Сурикова, труппой тогда руководил Л. М. Лавровский. Однажды после какого-то спектакля Валерий в кулуарах театра восторженно и громко отозвался о ком-то из исполнителей: «Когда я закончил свою речь, понял, что сделал это напрасно. Лица окружающих словно прокисли и окаменели, в воздухе повисла пренеприятнейшая пауза».
Свидетельницей моего фиаско оказалась Елизавета Павловна Гердт. Она деликатно взяла меня под руку и, отведя в сторону, сказала тихим голосом: «Валерий! Не забывайте, в театре: всюду ушки, ушки, ушки!» Я понял, что здесь надо быть очень осторожным в своих высказываниях, какими бы они ни были.
Косоруков часто рисовал на классе у Семёновой. Делая быстрые наброски в своем альбоме, рядом он мог записать замечания Марины Тимофеевны ученицам: «Смягчи кисть, смягчи, говорю! У тебя в руках весь твой характер!» или «То, что ты сейчас сделала, – это полная победа… полная! Над искусством!»
Семёновой молодой художник, видимо, тоже импонировал, иначе она бы его даже на порог не пустила. И, когда Валера заговорил с Мариной Тимофеевной о портрете, та не только согласилась, но пригласила его к себе домой, как она выразилась, чтобы «поболтать без посторонних глаз». Семёнову ведь многие выдающиеся художники рисовали: Н. Н. Вышеславцев, А. Р. Эберлинг, А. В. Фонвизин. Она в живописи разбиралась.
«В назначенный час, – рассказывал Валерий, – я оказался дома у Семёновой. За мной увязался мой приятель, музыкант Игорь Амчиславский, обожавший Марину Тимофеевну с детства. Его отец в годы ее выступлений был директором оркестра Большого театра.
Семёнова находилась в прекрасном расположении духа. Над дверью в соседнюю комнату я неожиданно увидел не самый комплементарный портрет Улановой. На стене – пару акварельных портретов Семёновой работы Фонвизина. „Замечательные!“ – не удержался я. „Да, я тоже их люблю. Но их было не два, а три. Пока моя домработница не умудрилась протереть один из них мокрой тряпкой! Они без стекол висели“.
