Автор
Встречайте эмоциональную ловушку "Моя до конца", где каждый штрих истории дрожит от неизвестности имени любимого человека. Здесь читатели погружаются в сияющую тень воспоминаний, где мелькание букв обещает ответ, а слезы на подушке — символ бездны любовных сокровищ.
Но дети четы Тумановых сделали один и тот же вывод о том самом на букву «Л». Кому нужно — стойте с ложками и гребите, а мы этот лот на аукционе невиданной жизненной щедрости пропустим.
Почему-то сейчас мне в голову пришло неожиданное сравнение. А чем отличается Лукашин от часа пика в Тумановских апартаментах? Если только тем, что не кончающийся поток дам не выносит моему брату мозг, тогда как мой временами потерпает, однако не постоянство ли признак мастерства? И вообще, как Влад не боится подцепить какую-нибудь…
Мы прощаемся тогда, когда отец, вероятно вошедший в кабинет, просит маму сделать ему кофе и она, кликнув кнопку на кофемашине передает мне от него привет.
Скидываю звонок, улыбаясь собственному отражению в окне. Уже вечер, на часах начало шестого, но еще светло, потому что осень. Поворачиваюсь и застываю, увидев облокотившегося на дверь Ветрова. Он смотрит долго, выжидающе.
— Как дела у Кристины? — спрашивает, будто имеет на это право.
— Как проходит проверка? — буравлю его взглядом.
— Арина, когда ты поймешь, что зря бежишь от меня?
Он подходит ближе, двигаясь при этом, словно пантера.
— Я поняла, что зря была с тобой, — перестаю пятиться, сделав крохотный шаг назад.
За моей спиной подоконник и единственный путь к отходу, который остается — разве что в окно. Но я его и не боюсь. Отважно гляжу в глаза своей минувшей любви, а он стоит совсем близко, почти рядом и гипнотизирует.
«— Мой ветер.
— Только твой.»"
"Я помню прошлое. Всю нашу историю. Она была сладкой, красивой, красочной и лживой. А еще я хорошо помню боль, которую испытала. Я готова была погибнуть лишь бы не испытывать более этого. Потому что с каждым днем казалось, что хуже быть не может, что больше я просто не выдержу, вот только никто не спрашивал. Мне ведь нужно было доучиться еще два года с людьми, оценившие шутку Ветрова по достоинству.
Вся спесь, которою я крутила в голове, словно излюбленную пластинку исчезает, когда Макар, не сводя с меня потемневших глаз поднимает руку и касается моей щеки пучками пальцев. Нежно, аккуратно, бережно. Сердце, глупое, бьется чаще, а я сама судорожно сглатываю.
