Автор
Тыквой по тыкве – Держи, — шуршат чёрным пакетом Толя и протягивает тебе ярко-оранжевую тыкву. Гордо добавляет: — Сам вырастил! Ого! — восхищённо округляешь глаза к инвалидному креслу подопечного. Хочешь подарить мне это? Толя смотрит исподлобья, тыква на его колени опускается лёгкой обида....
— Таня?
Осекаюсь, услышав слабый голосок, верчу головой и замираю, не веря глазам. У соседнего дома вижу мальчика в инвалидной коляске. На моём подопечном лишь тонкая футболочка и шорты.
— Толя?! — Подбегаю, по дороге стаскивая с себя флиску Марата. — Что ты здесь делаешь? Один! Раздетый!
Накидываю кофту на его дрожащие плечи.
— Бабушка, — подбородок его дрожит, глаза наливаются слезами. — Её увезли на скорой.
— Как так? — теряюсь и хватаю Толю за руку. — А ты?
— Я ключи дома оставил, — дрожа, бормочет он.
— Врачи, что, не видели тебя? — не понимаю, как можно оставить на улице ребёнка-инвалида. — Неужели никто так не выходил из подъезда?
Он качает головой.
— Так, — Марат вступает в наш разговор. Решительно отодвигает меня. — Тебе не кажется, что приятнее общаться в тепле? Открывай дверь!
И катит коляску к нашему дому. Легко поднимает, внося внутрь, ставит в коридоре.
— Вскипяти чайник, — командует мной. — Принеси тёплое одеяло.
Через несколько минут Толя, укутанный до горла, пьёт тёплый чай из большой кружки, а Марат подталкивает меня к лестнице.
— Бегом в душ. И как следует разотри тело махровым полотенцем. Я после тебя…
— Пхчи! — не сдерживаюсь я.
— Где аптечка? — вздыхает Ахматгариев.
Ухожу наверх и быстро привожу себя в порядок. Когда спускаюсь, замираю у стола. На кухне тихо, царит странно напряжённая атмосфера. Смотрю на Толю, но мальчик отводит взгляд. Оборачиваюсь на Марата, а тот дёргает уголком рта и тоже отворачивается.
— Что происходит? — спрашиваю у них.
— У тебя даже градусника нет? — игнорируя мой вопрос, уточняет Марат и показывает на аптечку. — Половина лекарств просроченные. Как можно быть настолько безответственной к своему здоровью? Приму душ и схожу в аптеку. Но сначала…
Он шагает ко мне и прижимается губами к моему лбу. Замираю, едва дыша, а сердце рвано стучит, и кровь приливает к щекам. Ахматгариев отстраняется и недовольно цыкает:
— Вся горишь.
И стремительно идёт к лестнице, бегом поднимаюсь по ней. Я же медленно оседаю на стул и растерянно моргаю. Спятил? Он о поцелуе? Конечно, странно, что Марат вдруг набросился на меня, забыв о непогоде, неподходящем месте и времени.
Наверняка, он перетрудился, вот и переклинило в момент. Как ни странно, оказалось, что Ахматгариев ещё более гиперотвественный, чем я.
