Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
Вопрос был задан тоном ультиматума.
— Все следы уничтожены, мы и так сделали все, что было наших силах. Там грязи сверху навалено — вы же сами видели сколько, — эксперты оправдывались, если не сказать огрызались."
"— Кто распорядился сбрасывать глину в овраг? — Никита резко обернулся к Мещерскому, который никак не мог устроиться в тесном салоне передвижной кримлаборатории — ноги упирались внизу в какой-то ящик.
— Здравствуй, Никита.
— Здравствуй. Ну так кто приказал это сделать?
— Салтыков.
— Все улики этой жижей смыты! Мы труп-то еле-еле вытащили из этого дерьма!
— Я не уверен, что Салтыков сделал это нарочно.
Колосов кивнул на машину «Скорой», стоявшую бок о бок с передвижной кримлабораторией.
— Из шланга пришлось глину смывать, слой за слоем руками снимать, — он продемонстрировал Мещерскому свои чумазые руки, — снова, как и в тех случаях, — черепно-мозговая травма. На этот раз били не сзади, а сбоку, справа.
— Бедная Аня, — Мещерский закрыл дрожащими руками лицо. — Какая страшная смерть… Я чувствовал, я говорил, я сердцем ощущал — с ней и с Иваном что-то не так!
— Ну-ка, пойдем, — Никита осторожно взял его за локоть. — Вместе взглянем.
Когда задняя дверь в «Скорой» открылась, Мещерский невольно подался назад. Первое, что он увидел, — носилки, покрытые рыжей клеенкой, а на них распластанное женское тело, в одежде, заскорузлой от высохшей глины.
— С чего ты решил, что это Анна Лыкова? — спросил Никита. — Посмотри хорошенько.
Мещерский буквально впился взглядом в мертвое лицо, обезображенное кровоподтеками, и…
— Ой, мамочка, это же не Аня!! Это… да это жена Малявина — Марина Аркадьевна!
— Марина Ткач, — уточнил Никита.
