Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
— А вы в церкви были, да? — спросила Катя.
— С утра. Прибирались там. Я да старушки наши — отца Дмитрия покойного сестра да свояченица. Полы помыли, почистили там все. Вроде весть такая, что нового настоятеля нам сюда скоро пришлют. И то дело, какой же это приход без пастыря? Вот ждем, готовимся. Я каждый день церковь проверяю. Утром и вечером. Смотрю, все ли в порядке. За правило взял себе непреложное после того случая, что летом тут у нас, в июне месяце приключился, — Захаров вдруг замолчал, глянул на Катю, на Коли сова.
"— Алексей Тимофеевич, что это за случай такой был? — Катя подошла к старику. — Ведь это было… Что то не совсем обычное, да?
— Необычное? Бесовство и мерзость — вот что это было! — Лицо Захарова сморщилось от отвращения. — И вспоминать-то это тошно, не то что рассказывать. Вы вот, молодежь, расследуете тут все у нас в комплексе, как вчера-то мне говорили. В комллексе-то это хорошо.
— Да что вы, никто этого не говорит, — горячо возразила Катя. — Наоборот, мы вот специально снова приехали, чтобы с вами посоветоваться, Алексей Тимофеевич. И я во многом с вами согласна, только я точно должна знать, что здесь у вас было летом.
— Не хотел я этого никому говорить.
— Какое происшествие? — нахмурился Никита: опять, что ли, сюрприз?
— Шестого июня, день я этот потому запомнил, что как раз две шестерки получаются, и год наш нынешний тоже в сумме своей шестерку дает — самое пагубное число антихристово, пошел я перед ранней обедней церковь открывать.
— Что? Что на двери было? — быстро спросила Катя.
— Как вспомню, аж мурашки бегут — петух на двери! Белый петух висит, за крылья гвоздями прибитый словно распятый.
