Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
На литом торсе — традиционная оранжево-дорожная безрукавка.
— Заходьте, заходьте, товарищи, сырости мне не напустите, — басом пригласила их Марья Никифоровна.
В комнатке всю стену занимал электрический щит-переключатель семафора. У окна оставалось место лишь для маленького стола и двух табуреток. Зато на столе свистел-закипал электрический чайник, стояла початая бутылка пива «Арсенальное» (с мужским, естественно, характером) и покоилась на тарелке с голубой каемочкой обезглавленная копченая скумбрия.
— Заходьте, дверь плотнее прикрывайте, — Марья Никифоровна сложила руки на груди.
— Убийство у нас, — не таясь, сообщил ей Кулешов."
"— Ну! — Марья Никифоровна всплеснула руками. — Далече?
— Недалеко от платформы, — сказал Колосов. — Мы бы хотели узнать у вас — вы с какого часа здесь, на переезде, сегодня дежурите?
— Как по графику положено, с семи тридцати. Я своего Митрича сменила, — Марья Никифоровна повернулась к Кулешову — человеку здешнему. — Митрич-то мой захворал. Прострелило ему всю поясницу.
— Сегодня, примерно с восьми часов до двенадцати, какие машины здесь у вас проезжали, останавливались? — спросил Никита.
Марья Никифоровна как рентген сверлила его взором.
— Утром-то? Да в двенадцать колонна воинская проходила. Одни грузовики.
— А до этого? Раньше? Часов в девять-одиннадцать?
— Милый, а кого убили-то? — спросила Марья Никифоровна.
— Профессоршу из Лесного, реставраторшу, — ответил Кулешов.
— Это полную-то такую, в очках, что в церковь нашу все ходила, к отцу Димитрию?
— Нет, подругу ее, Наталью Павловну, которая профессор-искусствовед из Москвы, — сказал Кулешов.
— Видала я ее, тоже в церкви нашей видала, — Марья Никифоровна покачала головой. — Представительная женщина, солидная… Ох, горе-то. И что же это такое тут у нас делается-то? Прямо оторопь берет. Кто ж это у нас тут такой завелся-то? Нелюдь-то?
— Ищем мы, Марья Никифоровна. Видишь, только с места, оттуда. Промокли все до нитки.
— Так чайку, может, горяченького? Или пивка вон — согреться?
— Нет, спасибо, некогда нам, — сказал Колосов.
— Да проезжали, разве все вспомнишь? Военные, а потом перед ними-то самосвал был перхуровский, почтовая одна была. Продуктовая в магазин, в Воздвиженское. И эта была тоже — та, на которой профессорша-то ваша тут прежде ездила.
— Какая эта? Чья? — спросил Никита.
— Да Малявина. Иномарка-то иностранная которая.
