Одиночество становится главным героем в этой книге. Из серии мрачных и тихих глав, каждое слово держит читателя на грани, неизвестно как это будет развиваться дальше. Атмосфера непредсказуема и глубоко проникающая в душу, оставляя после себя долгий след после прочтения....
— Нужно срочно в больницу, — через пару минут говорит врач «скорой». — Собирайтесь, мамочка.
Таня за минуту складывает какие-то вещи, пока я беру Хельга на руки и как есть — босиком, в нарядном платье — сажусь в машину «скорой». Внутри шатает и качает, звук сирены глушит мои попытки не терять голову от паники. Почему-то на ум приходит только самое плохое, все случаи, когда детей просто не успевали спасти, не довозили до больницы каких-нибудь ста метров.
И плакать нельзя, потому что Хельга нужна сильная мама, а не размазня на успокоительных.
В больнице у меня почти сразу забирают сына, уносят в недра белых лабиринтов, где я только чудом не успеваю заблудиться. И никто ничего не говорит: только наперерез выходит пухлая медсестра непонятного возраста и пытается успокоить меня обращением «мамаша».
— Там мой сын! — взрываюсь я. — Никто не говорит, что с ним, как будто я посторонний человек!
— Мальчик очень тяжелый, доктора пытаются его стабилизировать. Не мешайте делать врачам свою работу, — довольно сухо говорит она в ответ.
Я понимаю. Какой-то еще способной мыслить крошкой сознания понимаю, что она видит такие случаи десяток раз на дню и, вероятно, часто видела детскую смерть. И мои эмоции для нее — обыденность, «рабочие моменты», на которые не стоит обращать внимание, если не хочешь сгореть на работе. И в ее обязанности точно не входит успокоение перепуганных родителей. Но сейчас рядом больше никого нет, и я сойду с ума, если буду молчать и держать все в себе.
"Время тянется очень долго. Вероятно, проходят всего лишь минуты, но степень моего отчаяния превращает мои нервы в горящие высоковольтные провода: я дергаюсь от каждого звука, каждого шага и скрипа открытой двери. Мечусь в узком коридоре, словно запертая в клетке акула, и делаю то, чего не делала уже много лет — сгрызаю ногти до основания, «до мяса», потому что это единственная возможность заткнуть себе же рот и не голосить на всю больницу.
— Позвонить может кому? — спрашивает медсестра. — Отцу ребенка?
Я останавливаюсь, как будто перед моим носом вырастает огромная табличка: «Осторожно, заминировано!» Я бы позвонила Луке, но он слишком далеко и занят другими делами. Я… не хочу быть обузой, не хочу быть еще одним поводом для его усталого голоса.
А Тася снова укатила в теплые страны вместе со своими семинаристками, и она тоже ничем не сможет помочь.
Но мне очень страшно одной.
