В заснеженной долине медленно прогуливается обоз короля. Солдаты суетятся под замерзшей дорогой, превращая ее в тесный лабиринт ям и укатанных трещин. Белокурый молодой человек, закутанный в черное плащ, смотрит сквозь окно на их неумение преодолеть препятствия. Внезапная перемена к нему приходит, когда он решает сам помочь - выйдя из таверны и отправившись на помощь своим врагам....
По крайней власть отца, правда ведь?
Голубые глаза стали чуть темнее. Через прорези маски на него смотрели горящие угли, прожигающие и опасные. Луис внезапно понял, что руки у мужчины горячие, как огонь, который пытается опалить. Жуткий вопрос заставил душу зазвенеть.
– Да, – сглотнул герцог, не смея отвести глаз.
– Вот видишь, – пальцы продолжали медленно очерчивать мягкий овал лица, скулы, проходились легкой лаской вдоль соблазнительных губ мальчика. – Ты уже испытал на себе власть. И я думаю, сам ее применял.
Луис отрицательно покачал головой. Он жил не так, как другие. Всегда распоряжался отец. И слугами, и челядью дворовой.
Сердце уже вырывалось из груди от дикого страха.
– Ваше величество, мне можно пойти к себе? – палец по губам смазал вопрос до невнятного бормотания
– Герцог без слуг? – любопытство уже горело в Фернандо также сильно, как желание, переплетаясь причудливыми изгибами. Интересно посмотреть, что будет с мальчиком, если дать ему власть.
Луис не понимал вопросов короля. Тот не ответил на просьбу, лишь голос изменился. Но понять почему, герцог не мог. Тон стал другим – значит ли это, что есть причины не доверять? Или нет?
На белом красные камни сейчас сверкали, как сотни кровавых капель. А юношу повело от головокружения.
– Я уже вроде говорил причины, но ... наверняка, есть другие.
– Другие... – Фернандо продолжал рассматривать юного герцога как драгоценную игрушку, подаренную на день рождения. Надо обязательно познакомиться с его отцом и понять, что за игру он решил затеять с монархом. А ведь игра есть – чувствуется покалываниями в пальцах, прикасающихся к коже мальчика, в открытости слов, в невинном поведении ангелочка.
Руки продолжали все также обнимать, почти не прижимая, только появилась голодная тяжесть, давящая тело.
Конечно, герцог боялся. Он не привык к тому, чтобы его касались. Лишь отец мог брать к себе на колени или обнимать.
