Он держал Императрицу Виалину за шею, приставив к горлу усыпанный драгоценными камнями меч — слишком длинный, таким горло не перережешь.
— Я герцог Микедас! — проорал он, прикрываясь именем, словно щитом.
Но имя — это всего лишь имя. Бранд свирепо оскалился и шагнул вперед. И зарычал, как готовящийся извергнуть пламя дракон. И отпихнул валяющийся поперек дорожки труп.
Герцог быстренько отвел меч от горла Виалины и, дрожа, наставил его на Бранда:
— Предупреждаю, ни с мес…
Императрица перехватила его руку и впилась в нее зубами. Микедас заорал, она вывернулась. Он поднял меч, но Бранд уже налетал на него — и снова фырчал, как чайник, длинно, сипло, булькал, пищал, орал, и было ему не до благих дел и не до стояния в свете. Он просто хотел разорвать этого мужика на части собственными руками.
Меч задел ему голову, отскочил от плеча. Может, порезал, может, нет, Бранду было все равно. Он облапил герцога медвежьей хваткой. Микедас худобой не отличался, но Бранд когда-то держал на своих плечах вес целого корабля. И он поднял герцога Микедаса в воздух, словно соломинку.
Четыре шага вперед он сделал, четыре тяжких шага через темный луг, и он поднимал герцога все выше и выше.
— Да как ты сме… — пискнул тот, и Бранд швырнул его на перила.
Тот на мгновение повис на них, сверкая золоченым доспехом на фоне темного неба, с очень удивленным лицом. Рука его все еще сжимала меч. А потом вопль его превратился в булькающий кашель — и герцог сорвался и упал в темноту.
— Боже правый, — ахнула Виалина.
Откуда-то снизу донесся удар и хруст — ее дядюшка долетел до земли. Потом что-то зазвенело.
Колючка открыла глаза. Темно.
Это темнота за Последней дверью?
Она попыталась пошевелиться и застонала от боли.
Разве после смерти боль не отпускает?
Она ощупала повязки на лице — ну да, точно, ее же герцог Микедас пырнул кинжалом в лицо, лезвие прошло через рот. Колючка застонала — горло пересохло, как старая кость.
И она покосилась в сторону яркой щелки, из которой струился свет, отодвинула одеяла и медленно-медленно опустила вниз ноги. Все тело ломило — еще бы, она вся в синяках, ссадинах, да и затекло все. Она снова застонала, попытавшись перенести вес на левую ногу, огненная боль пронзила бедро, поползла вверх по спине, вниз к колену.
И Колючка похромала, подволакивая ногу, опираясь на стену, слабая, как новорожденный жеребенок, делающий первые неуверенные шаги. Боги, как же нога болит! Но тут она поморщилась, и — о боги, а лицо-то как болит, а когда она пискнула от боли в лице, боги мои, а грудь-то, грудь, и из груди боль закарабкалась к горлу, к глазам, и из глаз полились слезы, и она добралась-таки до этой полосы света, а это была щель под закрытой дверью, и слабо толкнула ее. И дверь открылась.