Автор
Ника Солнцева ступила на старое деревянное крыльцо Елкино. Полдень, город словно затянуло сладким мраком, а улицы казались зеркалом печали местных жителей. Лев Мефодьевич был просто замечательным человеком — до самой смерти, проводившей его на пике в постели.
Приближаюсь… В первый раз со мной такое.
В дверь неожиданно стучат. Алик недовольно икает.
«Криминальная Россия» делает свое дело, и я сразу представляю душегуба на крыльце Костиного дома. Вжимаюсь от испуга в сильное тело, но длится это недолго, потому что мы слышим женский воркующий голос: — Константин Олегович, это Нина, ваша соседка. Я вам пирога своего принесла… Откройте.
— «Пирога своего принесла»? — возмущенно переспрашиваю.
Мэр с сожалением вздыхает.
— Выключи эту хрень. Пожалуйста, Ника, — просит и, аккуратно пересадив меня на диван, поднимается.
Глава 11. Нам в баню с соседками нельзя. У нас акрофобия.
Я послушно вырубаю телик и, пока Константин «Горячие губы» Олегович Мороз следует к двери, вопросительно киваю Алику:
«Что еще за соседка Нина, пернатый? Колись давай!»
Альберт выказывает свое недовольство по поводу нахлобученного на его голову колпака, но, сжалившись, философски смотрит на меня ярко-желтыми пятаками.
«Я бы на твоем месте по ее поводу не переживал!»
«Я и не переживаю.
Фыркнув, легко и красиво взбиваю копну своих роскошных волос и сажусь на диван по-турецки, так как ступни обдает морозным воздухом, залетевшим с улицы.
— Ой, Константин Олегович. Какой вы жестокий человек!.. — слышу заливистый смех. С таким придыханием, будто мэрской жестокостью соседка бы сейчас с удовольствием отравилась. — Вы меня там заморозить решили? Или я вам помешала? Признавайтесь.
— Простите меня, Нина, — довольно сухо отвечает Костя, зарабатывая пару баллов в свою копилку от Ники Солнцевой.
А нет… Показалось! Мысленно отбираю у него копилку.
Альберт вместо немой поддержки отворачивается к стене.
— О, а у вас гости?.. — отчетливо слышится разочарование.
Я с облегчением рассматриваю блондинку."
"Она не худая и не толстая. Нормальная. А вот грудь большая, мясистая и будто отдельной жизнью живет: волнуется, покачивается, как подтаявший холодец, который я терпеть не могу.
Вырез на платье тоже интересный — все больше и больше съезжает вниз, оголяя чуть подуставшие бидоны.
— Я… Ника. Медсестра, — мило улыбаюсь. — Ставлю вот… нашему Константину Олеговичу уколы.
Взгляд соседки задерживается на моем лице чуть дольше, чем позволяют правила приличия. Я даже вижу в нем легкую женскую зависть.
