Автор
Ника Солнцева ступила на старое деревянное крыльцо Елкино. Полдень, город словно затянуло сладким мраком, а улицы казались зеркалом печали местных жителей. Лев Мефодьевич был просто замечательным человеком — до самой смерти, проводившей его на пике в постели.
— Странная какая…
— Ты сказала, что не любишь желтки. Я убрал.
— Ого.
Во-первых, как он это помнит, черт возьми?
Во-вторых… Глаза противно жжет. Елкинский мэр наотмашь бьет по моей сентиментальности и лишает дара речи. Никто и никогда для меня так не расстарался.
— Падай уже, что стоишь? — попивая кофе, небрежно приглашает. Как ни в чем не бывало. — И расскажи мне о себе.
— Хм. Что именно? — настороженно спрашиваю и беру вилку.
— Про детство, про родителей. Как они познакомились? Где ты родилась? Где училась? Я понял, что ничего о тебе не знаю.
— Ну, хорошо, — соглашаюсь. — Мама и папа познакомились здесь, в Москве. Они тогда учились в медицинской академии…
— Я уже понял, что Коновал — бандитский доктор.
— Да, но это давно было. Сейчас папа давно живет по закону и старается подальше держаться от криминала. Это резко стало модным в их тусовке. А мама у меня была хорошей, но я ее почти не помню. Когда забеременела, отец вынудил ее уйти из академии и посвятить себя семье, а сам вступил в группировку к Солнцевским.
— Солнцевские, значит, — иронично приподнимает брови.
— Это просто совпадение. Мама была Солнцева, как и тетя Феша. В общем, отца посадили в первый раз, потом во второй, а там и в третий.
— Романтика...
— Да, — морщусь. — Маме тоже надоело, и она уехала в родной город. К сестре, но меня ей отец не отдал, так сильно хотел наказать.
— Ты... переживала?
— Не знаю, честно. Отец часто плохо отзывался о маме, потому что я на нее похожа. Запрещал учиться в колледже, потом забрал документы перед поступлением.
— А она любила?
— Не знаю... — подумав, отвечаю. — Папа… он хороший. Просто такой… со своей спецификой.
— Со спецификой, значит.
— Угу, он ужасно не любит, когда перед ним лебезят, а еще не любит трусов.
— Значит, подружимся.
— Это вряд ли… — вздыхаю, потирая висок. — В общем, у него есть друг — Гордеев.
— Это тот, кто тебя «бревном» обозвал? — Костя, кажется, злится.
— Ага, — смущаюсь. — Но у нас с ним только один раз было. Ты не подумай.
— Я не думаю, Ника — кивает.
Пока я доедаю авторскую яичницу, Костя надевает кофту и просит его проводить. Я иду в прихожую.
— Будь, пожалуйста, осторожнее.
— Посмотрим, — обернувшись, спокойно улыбается и застегивает высокий воротник.
