В глухой снежной зимней деревне Вишняковке, каждый дом кажется замшелым и заброшенным. Группа военных прячется за крайним домом, словно заслоняясь невидимыми врагами. Здесь стены изнутри заполнились густой мховой и раздавались странные шорохи - будто тайное движение пронизывает снежную мертвенность деревенской окольцовки....
– Эти ваши монахи и послушники, главные попы.
– Да вроде ничего не делали, – пожал плечами Глеб. – Прятались от мира и общались с Богом. Называли себя праведниками. Молились и плакали за всех людей.
– За всех? – уточнил Гулыгин. – И за Гитлера?
– Тёмный ты, Гулыгин, – засмеялся Карабаш. – Не знаешь, что фашисты и их пособники тоже люди, только глубоко несчастные. Их души также нуждаются в спасении, разумеется после покаяния. Они ведь такими не родились. Шучу, а то подумаешь не весь что.
– Подождите, мужики, – упорствовал Гончар.
– По большому счёту так, – согласился Шубин.
– Правильно мы сделали, что попов свергли, – проворчала Настя. – Нет ничего вреднее религии. От неё все беды. Сколько воин вели во имя Бога и от его имени, миллионы людей положили.
– Насколько я знаю… у нас и у них Бог один, – осторожно заметил Левашов."
"– Только интерпретации разные, – сказал образованный Карабаш. – Монастыри, кстати, никогда не пустовали. Даже конкурс проводили на высокое звание монаха. Тоже послушничество, говоря по нашему – испытательный срок. Люди по разным причинам шли в монастыри. Одним надоедала мирская жизнь с её хлопотами.
– Ладно, отставить эти религиозные страсти. Давайте спать, – проворчал Глеб. – Выходим не позднее десяти утра. Надеюсь метель уляжется.
– Спим уже, товарищ лейтенант, – выдохнул Левашов, зарываясь в заплесневелой фуфайке.
– Чукча ты, – проворчал Карабаш. – Аббат это у католиков. А наши православные.
– Ну и как же его величать?
– Да хрен его знает, товарищ боец. И эйроманах, и игумен… И им свечку при посвящении в сан не держал.
В монастыре было тепло, уютно. Потрескивали деревяшки в камине. Но глубоко в душе Глеба засело беспокойство, мешало уснуть.
