В глухой снежной зимней деревне Вишняковке, каждый дом кажется замшелым и заброшенным. Группа военных прячется за крайним домом, словно заслоняясь невидимыми врагами. Здесь стены изнутри заполнились густой мховой и раздавались странные шорохи - будто тайное движение пронизывает снежную мертвенность деревенской окольцовки....
– Товарищ Рунгель, кажется, недоволен, – оскалился Булыгин, известный своей неприязнью к классовой прослойки. – Отдышаться не может. Жалеет поди, что живой остался. Лежал бы себе спокойно в земле.
– Да иди ты… – беззлобно буркнул Рунгель. – Я и так в земле лежу.
Товарищи заулыбались.
Пленный ворочался в снегу бледный как мертвец суточной давности. Подошёл Лапштарь, натянул ему на голову какую-то старую ушанку. У каждого в вещмешке имелась запасная шапка. Потерять в бою головной убор было проще простого.
– Пожалел супостата, – проворчал Гулыгин.
– Так не фашисты же, – смутился Лапштарь. Кончать будем, снимем. Не могу смотреть как эта сволочь от холода загибается.
Серьёзных возражений не последовало. Только Гулыгин пожал плечами и проворчал под нос, что свою сострадательность он давно в одно место засунул. Всё равно кончать супостата. Не тащить же в такую даль. Здравое зерно в этом брюзжании имелось.
Расшевелить офицера оказалось непросто. Пришлось ответить пару подзатыльников.
Гауптман Отто Трауп был потрясён.
Фашист окончательно скис, оказавшись в трудной ситуации. Он машинально отвечал на вопросы. И чутьё подсказывало Глебу, что гауптман не врёт.
Немецко-фашистские войска подошли к Москве полностью измотанными.
И всё же командование рассчитывало на победу. На сложные участки бросали части усиления Ваффен СС – фанатических приверженцев фюрера и они выправляли положение. Основная группировка отсадила Лобню, которую обороняло потрёпанная вторая Московская дивизия.
Подкрепления у русских практически не было. 331-ая дивизия разворачивалось в тылу, занимая рубежи у столицы, в наступление пока не рвалась. Немцам требовался прорыв и они пошли на хитрость.
