Весна в этом году была необычайно кроткой, словно олицетворение невинности. Вместо гроз и трещiny, на город ниспосыхала она сияние свежести и жизни через каждый уголок. Но эта весна казалась подозреваемой, как юная девушка в семье благородных, скрытые под покровом невинности тайны и коварство....
Уходите! Оставьте меня в покое! Я — больной человек! Я несчастная и больная женщина, — голос ее постепенно затихал. — Пожалуйста. Прошу вас, уходите. Очень прошу вас. Пожалуйста. — Голос ее упал до шепота. — Я больна. Прошу вас. Я только что вышла из больницы. Пожалуйста, пожалуйста, уходите, дайте мне побыть одной.
— А где же все-таки Эйлин, миссис Гленнон?"
"— Не знаю, не знаю, не знаю, не знаю, — повторяла она, крепко зажмурив глаза и судорожно сжав кулаки. Голос ее теперь нарастал и перешел в крик.
— И все-таки, миссис Гленнон, — очень мягко проговорил Карелла, — нам просто необходимо знать, где находится сейчас ваша дочь.
— Да не знаю я, — проговорила миссис Гленнон. — Клянусь Богом, не знаю. И это святая и истинная правда. Не знаю я, где Эйлин.
* * *Детектив Боб О’Брайен стоял на тротуаре и разглядывал дом номер двести семьдесят один по Первой Южной улице.
Это было солидное пятиэтажное здание, на фасадной стене которого красовалась вывеска “МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ.
— Хелло? — отозвался кто-то издалека.
— Хелло! — откликнулся О’Брайен.
— Хелло?
— Хелло! — Он уже стал воспринимать это как эхо, как вдруг входная дверь распахнулась. Худой старик в брюках цвета хаки и в нижней сорочке предстал перед ним. У него были кустистые седые брови, которые частично прикрывали голубые глаза, что придавало им какой-то заговорщицкий вид.
— Хелло! — сказал он. — Это вы звонили в дверь?
— Да, я, — ответил О’Брайен. — Я детектив О’…
— О Господи, — не дал договорить ему старик.
О’Брайен улыбнулся.
— Ничего особенного, сэр, — заверил он старика. — Просто мне нужно будет задать вам несколько вопросов. Моя фамилия О’Брайен. Восемьдесят седьмой полицейский Участок.
— Здравствуйте! Моя фамилия О’Лафлин, Первая Южная улица, — сказал, подражая его тону, старик и рассмеялся.
— Да здравствует борьба! — сказал ему в тон О’Брайен.
— Да здравствует борьба! — ответил О’Лафлин, и оба они расхохотались. — Входи, парень. Я тут как раз собирался пропустить рюмашку в честь окончания рабочего дня. Заходите и составьте мне компанию.
— Но, видите ли, нам запрещено пить при исполнении служебных обязанностей, мистер О’Лафлин.
— Это — само собой, но какой же ирландец выдаст соратника по борьбе? — отозвался старик. — Входите, входите.
