На подносе стояла ваза со льдом, а рядом с вазой – запотевшая бутылка «Столичной». Вся наша компания дружно зааплодировала. А Катя поставила на наш столик вазу и бутылку «Столичной».
– Это вам от хозяина ресторана, – сказала она мне. – Он спрашивает, можно ли ему с вами поговорить?
Через минуту коренастый черноволосый мужчина лет тридцати пяти, в джинсах, фартуке и при тяжелой золотой цепочке на шее, подсел к нам за столик. Я тут же взял у него интервью.
– Рэкет? Ну конечно, есть! Ко мне сюда два раза приходили с «пушками», забирали все деньги. Пришлось нанять охрану – вон, видишь, «шкафы»… – И показал на двух высоких широкоплечих парней, которые сидели за столиком возле двери на кухню.
– А если опять придут с «пушками», будет перестрелка?
– Нет, больше не придут.
– Почему ты так уверен? Я слышал, что Москва поделена между рэкетирами на районы, но дележка еще не кончена, мафия воюет друг с другом.
– Ко мне уже не придут. Мои ребята с ними договорились.
– То есть ты платишь налог?
– Ну конечно! Иначе меня бы уже не было в живых. А вообще, я скоро сваливаю на Запад. Вся семья давно там, а я десять лет сидел в отказе, потому что в армии служил в ракетных войсках поваром. Я им говорил в ОВИРе: ну какие я знаю военные секреты? Я ваших ракет в глаза не видел, я на кухне кашу варил! Рецепт солдатской каши – тайна? А теперь они мне говорят: «Извините, это была ошибка, ваша секретность снята». А десять лет жизни они у меня отняли.
– Смотрите, Рустам идет! – вдруг сказал Толстяк.
– Где? – резко повернулся я.
– Вон, за окном, выссел из Дома кино. Он ссе теперь народный депутат!
Я вскочил на подоконник, пачкая брюки в жуткой пыли, и заорал на всю Вторую Брестскую:
Рустам Ибрагимбеков – знаменитый советский драматург, автор трех дюжин популярных пьес и фильмов, секретарь Союза кинематографистов и член советского парламента – стоял перед Домом кино в толпе каких-то людей с плакатами «Долой советско-фашистскую судебную систему» и «Вся власть – народу!» Близоруко щурясь, он оглянулся на мой крик, но не увидел меня издали. Тридцать пять лет назад мы с ним учились в одной школе, в параллельных классах, и вместе удирали с уроков в кино на бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани».
– Рустам! Это я, Плот! – крикнул я ему свою школьную кличку.
И вот он заходит в ресторан степенной походкой народного депутата, мужчины весом в сто восемьдесят килограммов.
– Старик, – говорит он мне, совершенно не удивляясь этой встрече, – нам надо потолковать.
