С тех пор коллекционирование диапозитивов и проекционных фонарей, которые становились все совершенней и дороже, стало не просто отцовским хобби – нет, это было его obsession, маниакальной болезнью и единственной любовью. Мир пережил первую мировую войну и Великую Октябрьскую революцию. Люди начали ездить в автомобилях и летать в самолетах, они изобрели кинематограф, прививку от оспы, пенициллин и еще сотни фантастических вещей. Сталин двадцать миллионов человек уморил голодом или отправил в концентрационные лагеря. СССР стал первым в истории государством «победившего социализма». Но все это совершенно не впечатляло моего отца. Он продолжал собирать диапозитивы. И даже когда мы бежали от Гитлера в Сибирь, в эвакуацию, то все наши вещи – белье, одежду и продукты – несла мама, а папа тащил два огромных кожаных чемодана, набитых только диапозитивами или, как говорила мама, «стекляшками».
И вот ночью, в вагоне, когда папа спал на верхней полке, укрывшись пальто, он почувствовал, что кто-то тихонько дернул его за сапог. «Вор!» – решил папа и затаился. Через минуту вор дернул папу за другой сапог и чуть-чуть стянул сапог с папиной ноги. Но папа продолжал делать вид, что крепко спит и ничего не чувствует. Он решил схватить вора на месте преступления. «Он снимет с меня сапоги, – думал мой умный папа, – а я вскочу и поймаю его!» И сколько ни дергал вор его за сапоги – папа не подавал вида, он ждал. А когда эти сапоги были сняты наполовину, поезд как раз остановился на какой-то маленькой станции. Тут вор схватил оба папиных чемодана с диапозитивами и потащил их из вагона. Папа спрыгнул с полки в полуспущенных сапогах и запутался – ни натянуть их обратно, ни стащить окончательно. И пока он натягивал сапоги на сбившиеся портянки, вор выпрыгнул из вагона и исчез в ночной сибирской пурге, унося тяжеленные папины чемоданы. Папа, конечно, побежал за ним, но тут поезд тронулся, мама дико закричала с подножки, и папа в последнюю минуту на ходу запрыгнул в вагон. Но сколько я его помню, он до последних своих дней не мог примириться с той жуткой потерей. А я, еще мальчишкой, все пытался представить себе того несчастного вора: вот, обливаясь потом, он тащит куда-то в темноту два трехпудовых папиных чемодана, вот сел и, тяжело дыша и ликуя от предвкушения дорогой добычи, сбил замок с чемоданов, открыл их и… что он увидел? Стекляшки, один стекляшки! Помню, как все мои школьные годы я смеялся и над отцом, и над тем несчастным вором.
