Я могу подтвердить тезис этого археолога одним сделанным мною на Западе наблюдением. Когда я приехал в США в 1979 году, в мире как раз разразился первый нефтяной кризис, арабские страны подняли цены на нефть, сократили ее добычу. И на всех нью-йоркских бензоколонках стояли длинные – минут на сорок – очереди машин на заправку. А по вечерам в программе новостей регулярно сообщалось об убийствах, которые в этих очередях происходят. Даже американцам, достигшим пика демократии и цивилизации, нужна была всего сорокаминутная очередь, чтобы спикировать на сорок тысяч лет назад, в варварство, к закону ножа, кулака и пистолета.
И я позволю себе заметить, что в этом смысле советское общество более цивилизованно. Вековая нищета выработала здесь определенную этику стояния в очередях, при которой вы можете толкаться (и вас могут толкать), ругаться матом (и вас могут ругать), наступать соседям на ноги (и вам могут наступать), вы можете даже пролезть без очереди, но все это еще не предлог для того, чтобы сосед по очереди тут же, на месте, пристрелил вас из пистолета. Поэтому я всегда с ужасом думаю, что будет в США, если тут вдруг возникнут очереди не за бензином, а за хлебом? Настоящие очереди, русские, человек эдак в тысячу, и при этом в кармане у каждого – оружие?
Слава Богу, эта офицерская очередь за билетами на вокзале была безоружна. Я пробился (протиснулся, прорвался, протырился) к кассе, сунул в окошко коробочку американской косметики и двадцать пять рублей и закричал:
– «Мосфильм»! Старшая к вам послала! На мурманский поезд! Утром съемка! Одно место в спальном вагоне!..
Я никогда в жизни не видел такого молниеносного жеста, каким эта кассирша смахнула коробочку косметики в сторону, от глаз толпы, давящей на кассу. Вслед за этим она откинулась в своем кресле и сказала куда-то назад, в глубину кассы:
– Валечка, одно место в спальном вагоне для «Мосфильма», очень нужно!
Ей что-то ответили, и она стала вырезать мне билет, говоря:
– Спального нет, извините. Отправляю вас купированным. Возьмите сдачу!
И она выдала мне билет и полную сдачу с двадцати пяти рублей.
А очередь советских офицеров нейтрально молчала.
Когда, сидя на вокзальной скамейке, я остыл и пришел в себя после удачи, часы показывали 11.10. До отхода моего поезда оставался час. Я вдруг сообразил, что это мой последний час в Ленинграде и что глупо торчать этот час на зашарпанном вокзале, даже если мне вдвойне повезло: я и билет достал, и место подвернулось на этой скамейке.
