Автор
Ночь погружала Москву в тихий, почти мертвый покой. Унылые облака несли дождь — листву и грязь. В особняке министра власти под бешеное тревожное пение толпы и шума осени царила строгая тишина, как в камере инквизитора.
В общем, взялся я за ум, и зажили мы с ней душа в душу! Потом у матери рак нашли — догулялась! Бабуля дом свой продала, и приехали мы сюда мамашу мою спасать. Я-то после всего этого никакой особой любви к ней не чувствовал, а для бабули она же дочка родная. Ну а как похоронили ее, мы так в Шатуре и остались. Вот и все.
— Ты номера машин не запомнил?
Парень всем телом повернулся к Гурову, напрягся, и глаза его очень нехорошо заблестели.
— Значит, вот для чего вы меня расспрашивали! Вы этих людей хотите найти! Вы меня за кого держите? За суку, которая сдаст тех, кто ей жизнь спас?
— Не то! Не то ты подумал! — поморщился Лев.
— Так ноябрь же, машины были заляпаны грязью так, что даже в кузове была, какие тут номера? — немного успокоившись, ответил парень, а потом добавил: — Значит, мужики эти не только Мишку убили, но суку с врачом порешили.
— Ну, спасибо тебе, Геннадий! До сих пор я мог только представлять себе, что там творилось, но после твоего рассказа… Счастье твое великое, что ты провел там только несколько дней, а вот остальные нахлебались там лиха, кто до смерти, а кто так, что по гроб жизни этот ад не забудет.
— Думаете, я забуду? — криво усмехнулся парень. — Да мне этот подвал до сих пор иногда снится, а поначалу я чуть ли не каждую ночь с криком просыпался!
Гуров сел в машину и поехал обратно в Фомичевск. Рассказ Геннадия произвел на него такое жуткое впечатление, что казалось, он сам побывал в этом вонючем подвале и пропитался запахами пота, испражнений, а также ужаса, горьких слез, пережитых детьми нечеловеческих страданий и их страшной смерти.
