На железнодорожном переезде мы останавливаемся, а рядом уже шумит поезд «Москва-Адлер». Здесь запахи детства — жареная курица и синеватые яйца вкрутую. Солнце прогревает после зимы холодные носы и плечи, пока не пришло время отдыхать на море. Предвкушение отпуска в мае – большая лотерея. Мы будем знать: грозы ли, или жару. Если выживу, обязательно куплю билет в плацкартку....
Ткань затрещала и разошлась под лезвием. Под нож попала застежка бюстгальтера.
- Я же говорил, — скучным голосом заметил Киприянов. — Обычная баба. Ладно, свои три сотни вы уже заработали. Будем продолжать?
- Дальше мы сами, шеф, — заржал Кошак.
- А я, пожалуй, погляжу, — Крысак вернулся на диван.
Я перестала сопротивляться. Жаба и Кошак воодушевились и перекинулись парой победных фраз. Я скосила взгляд на камин, не обращая внимания на возню, которую Кошак затеял со сложной застежкой моих брюк. Моя полуобнаженная грудь его отвлекала.
"Язычки пламени в камине заплясали веселее. Один из них вытянулся и пополз вверх. Занялся венок из сухих цветов под глубокомысленной мордой оленя на грубой подставке. Затрещала шерсть на шее чучела, по комнате пополз запах паленого волоса. Цветы на венке скукожились, взорвались искрами. От искр занялась занавеска. Жаба и Кошак уже несколько секунд стояли, завороженно уставившись на оживший огонь. Киприянов стал медленно подниматься с дивана.
— Антон, огнетушитель! В коридоре! Шефа выводи!
Жаба бросился к двери. Я упала, увернувшись от летящего в лицо куска горевшей ткани. Жаба возился с замком, потопывая и поскуливая.
Но Кошак вдруг замер, протянул руку ко второй шторе, поводил ладонью над пламенем, сквозь пламя. Крысак, до сих пор молчавший и спокойный, негромко произнес:
— Харэ, пацаны. Разве вы не видите, что это все не настоящее? Иллюзия. Феечка наша расшалилась. Пятерочка ей за актерское мастерство. Вы, двое, успокойтесь. Выйдите. Нам с Жанночкой поговорить надо. Веру позовите. Пусть принесет… что-нибудь накинуть…
Телохранители послушно вышли.
