Потрясение было неотвратимым. За долгие годы осадка я вновь ощутил мощь того удара, что сотворил меня человеком из тюрмерного камня. На календаре 26 октября 1931 года, восемь утра. Я выхожу из камеры Консьержери и ступаю в мир, где время снова имеет значение.
Но с другой стороны, разве французская нация, наказав меня не по заслугам, не упала в ту же канализацию? Не долг ли общества, защищая себя, не опускаться до низкой мести? Но это уже другой вопрос. Я не могу вычеркнуть из жизни свое прошлое, я должен реабилитировать себя во что бы то ни стало, прежде всего в собственных глазах, а потом уже перед другими. Возблагодари Бога католиков, Папи, пообещай Ему что-то очень важное.
– Прости меня, Господи, за мое неумение молиться, загляни в душу мою, и Ты прочтешь, что у меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность Тебе.
– Оставь помыслы о мести.
(Только послышалось мне или я действительно услышал эти слова? Не знаю.
– О нет! Только не это! Эти люди принесли мне столько страданий! Как я могу простить вероломных полицейских и лжесвидетеля Полена? Как отказаться от желания вырвать язык прокурору? Невозможно. Ты от меня слишком много хочешь. Нет, нет и нет! Мне жаль, что я Тебе прекословлю, но я отомщу любой ценой.
Я вышел на воздух, убоявшись расслабиться и уступить.
– Ты не забыл принести из деревни бутылочку вина или рома отпраздновать свое освобождение?
– Простите, братья, так разволновался, что даже и не подумал.
– Тебе не в чем извиняться перед нами. Сварганим кофе на всех.
– Какое счастье, Папи, что после стольких лет борьбы ты наконец-то свободен. Мы рады за тебя.
– Надеюсь, скоро и ваш черед.
– Как пить дать. Капитан сказал, что нас будут выпускать по одному через каждые две недели.
