Я понимаю, что говорю не то, делаю не то и веду себя как последняя сука, но всё равно словно пру как паровоз по рельсам, проложенным однажды в никуда, но не свернуть, не развернуться. И ничего уже не исправить.
Она допила. И подлила себе снова в стоящий на столе бокал.
Девушка его мечты лишь качнула тёмной жидкостью в своём бокале, держа его за тонкую ножку.
Мирослав замер, боясь шелохнуться.
— Он думает, что его родили только затем, чтобы спасти Серёжу, — горько усмехнулась мать.
— А это не так?
— Нет! Совсем не так, — горячо возразила она.
— Серёжа только-только заболел, когда я забеременела снова. Ему было три. И я очень хотела второго ребёнка. Но тут первому ставят этот ужасный диагноз. И я просто испугалась, что не потяну двух детей: одного больного и одного грудного, беззащитного, крошечного. Я испугалась, что не справлюсь, что меня не хватит на двоих, — она вздохнула. —И я не справилась. Никто не понимает, что такое больной ребёнок в семье, пока сам не столкнётся. Здоровый всегда в его тени.
Он может быть самым лучшим, самым замечательным ребёнком на свете, но на него просто не остаётся сил. И чем он лучше, добрее, послушнее, тише, беспроблемнее, — а он старается быть таким, потому что понимает: брат болеет, родителей не нужно беспокоить — тем хуже для него. Вот такая жестокая правда жизни.
Она выдернула из коробки салфетку и промокнула глаза."
"Крис качнула головой и, откинув её на спинку, тяжело вздохнула: она тоже плакала.
— Ты каждый раз говоришь себе: завтра обязательно почитаю с ним книжку, завтра сходим куда-нибудь, сделаем что-нибудь вместе.
Но завтра у Серёжи открывается рвота, или кровотечение, или поднимается температура, и ты даже не вспоминаешь, что собиралась. Ты разрываешься между двумя детьми: больным и здоровым, а их отец строит империю, приходит домой всё позже и трахает бабу-технолога, что создаёт для него формулы волшебных органических кремов, с которыми однажды он покорит мир. — Она шумно высморкалась в салфетку. — Сейчас я говорю себе: я должна была.
Всё это отговорки: больной ребёнок, неверный муж. Я мать! Я была обязана! Но окажись я в том же положении снова, уверена: поступила бы так же. Я чувствую себя такой виноватой перед ним. И это чувство вины словно отравляет всё остальное, забивает своим привкусом, как чёртова корица, куда бы её ни добавили, — рвано вздохнула она. — Но как бы погано себя ни вела, сына я люблю больше всего на свете, — она шмыгнула и повернулась к Крис. — Береги его, девочка.
