Автор
В этой книге ты окажешься в роли хозяйки собственной жизни, живя в настоящем из первых лиц — через призму воспоминаний о бабушке и маме, выросших во времена СССР. Здесь ты поймешь, как они сумели сохранить счастье даже в трудные годы, и захочется пересмотреть свои жизненные выборы....
– Ты что, все сама? – спрашивала меня Ирина, избалованная, холеная, привыкшая думать о себе в первую очередь.
– Конечно, – бодренько отвечала я. – Я же все умею! И швец я, и жнец, и на дуде поигрываю!
– Мы тоже все всё умеем! – отвечала Ирина. – Только здесь так не принято!
И я вызвала из Москвы Валечку, которая работала со мной в гостинице горничной. Валечку младший мой сын зовет Вуаля.
Малообразованная Валечка стала моей главной помощницей. На бульваре, где она гуляла с детьми, Валечка познакомилась с графиней Белозерской, дамой весьма почтенного возраста, прогуливавшей свою собачонку.
Но вот настало время получать документы. Я спешу в посольство и, разумеется, снова психую. Вдруг что-то снова не так? Вдруг что-то сорвется? Колоссальное напряжение, помноженное на страх. И почему мы так боимся чиновников? Словно преступники, совершившие что-то ужасное? Почему всегда робеем перед таможенниками и пограничниками? Словно едем по фальшивым паспортам и везем героин? Почему боимся чиновников, причем разного ранга и статуса? От работниц на почте, в паспортном столе, в ЖЭКе – «теток в тапках», как я их называю, – и до всех прочих и остальных? Откуда в нас страх? Откуда? Наверное, все оттуда.
Дрожа, я захожу в кабинет. За широким столом приятный мужчина. Он долго листает бумаги, почему-то вздыхает и наконец поднимает глаза.
"– Елена Вячеславовна, – обращается он ко мне, – я что-то не понимаю! Вот здесь бумаги от ваших родителей – от них было нужно согласие на ваше желание остаться во Франции. И они, – тут он замолкает и снова вздыхает, – а они отказались! Подписывать вам отказались!
Я в ступоре, молчу. Все срывается. Все. Я не еду в Москву за ребенком. Я не увижу моего Сашеньку. Зачем мне все, если нет рядом ребенка?
У меня даже нет слез – только руки дрожат.
Вижу, что и он ошарашен.
– Никогда не видел, чтобы родители не желали счастья своему ребенку, – удивляется он.
И тут он берет эту злосчастную бумагу и – рвет ее на мелкие части!
– Вы меня поняли? – тихо спрашивает он.
И я, как болванчик, киваю.
В те годы – это был подвиг! Огромный человеческий подвиг! А уж для выездного чиновника!
Имени его я не помню. Спасибо ему и низкий поклон! Поступок его буду помнить всегда! По сути, он меня спас.
