В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
Запах пудры, цветов, солнца, веснушек. Безумие в концентрированном виде.
И снова жадные, жаркие, ненасытные поцелуи, следы на белой шее, мягкость крошечной мочки на языке. Вкус сосков, подмышек, пупка, испарины. Женин вскрик, когда терпение Богдана полетело под откос. Он сдёрнул, наконец, последний оплот защиты – жалкий клочок белого трикотажа.
Влажно было везде. Между ног Жени, по бёдрам, оставляло следы на постели. Она громко стонала, сама насаживалась на пальцы, тёрлась в нетерпении, перехватывала инициативу, требуя дать ей разрядку сейчас же.
"Кончить Женя должна была под ним, от его члена. Не от пальцев, не от языка, а от члена. Богдан переводил взгляд на беспомощно откинутую шею, не выдержав, скользил жадным ртом по коже, оставляя собственнические следы на груди, и аккуратней – по шее.
Женька чуть замерла, едва заметно сжалась, когда Богдан рефлекторно качнул бёдрами – одно движение, и он внутри. Он всмотрелся в перепуганные, с поволокой возбуждения, слезящиеся глаза.
– Хорошо, – кивнул он.
Резко поднялся, приподнимая одним уверенным движением Женю, устроил у себя на коленях, продолжил ласкать одной рукой, второй завёл её руки за спину и сцепил сильными пальцами, будто ей могло прийти в голову сопротивляться.
– Сама, – он приподнял Женю за ягодицы, наверняка оставляя след.
Желание парализовало, он терпеливо ждал, когда Женин взгляд сфокусируется, она поймёт, что от неё требуется, и сама начнёт двигаться. Насаживаться, чтобы перебороть нелепый страх первой близости после родов. Она поёрзала, приподнялась, Богдан направил член, скользнув головкой по истекающим губам, замер, поощряя лёгкими поцелуями щёк, ушной раковины, мочки. Верхней губы – особенно сладкой после того, как вытер пальцы о женский рот, заставляя слизывать собственную влагу.
Женя зависла, он качнул бёдрами, проникая совсем немного, не отводя взгляда от потерянных в удовольствии глаз Крош. Щёки раскраснелись, рот приоткрылся, грудь маняще подрагивала. Надавил, вынуждая опуститься ниже, ещё ниже, пока не заполнил собой одним резким движением, до самого конца.
– Больно? – поинтересовался он, немного отступая, чтобы снова войти, придерживаясь небольшой амплитуды.
