В дряхлом подъезде пятидесятых годов жарит запах старости. Светло-жёлтые перила и свежепролитые стекла придают этому домику особенную, загадочную атмосферу. Богдан шагает вперёд с нерешительностью, будто шёпот ушедших дней неслись за ним по коридору.
В своё время Яна с большим животом сновала по кухне в одиночестве. Можно сколько угодно умасливать совесть рассуждениями, что жена ни в чём не нуждалась, жила в благоустроенной квартире, с ежедневно приходящей помощницей по хозяйству, в любой момент могла обратиться к мужу, прилететь к нему, в конце концов. Сути не меняло. Яна жила одна, пока он, наплевав на всё, кроме своих желаний и планов, торчал в Хакасии.
Женя ничего не рассказывала об отце ребёнка, не затрагивала эту тему. Спрашивать неэтично, они не были близки с Крош настолько, чтобы делиться личным.
"Придерживаться нейтралитета тоже. Случайно брошенное Виктором Семёновичем: «от семейного рожает», многое объясняло, но и простор оставляло изрядный. Семейный семейному рознь.
– Крош, можно спросить? Если посчитаешь наглостью – не отвечай, – Богдан поднял взгляд от монитора. – Где отец ребёнка?
– Не знаю, – Женя шлёпнулась на диван, Богдану пришлось подвинуться.
– Он не собирается помогать?
– Нет, – Крош наигранно равнодушно пожала плечами. – Нам не нужна его помощь, – пробубнила под нос.
– Во-первых, вам, – он кинул взгляд на живот Жени, – необходима помощь, во-вторых, он обязан помогать.
– Не обязан.
– Обязан. «Никто никому не должен» – удобная позиция для мужиков, но давай начистоту: был, имел, ребёнок есть – обязан.
– Он не просил меня рожать, наоборот, денег дал на аборт. Всё чётко оговорил, ребёнка от меня он не хочет и не захочет, совместных с женой хватает. Проблемы не нужны, я тоже.
– Понятно… – На языке крутились сотни вопросов, но задавать их Богдан не стал.
– Слушай, я не дурочка, которая забеременела и решила рожать, потому что страсть как ребёночка охота.
