Автор
В черных завитках волос видна дрожь души тринадцатилетнего мальчика, чье лицо с янтарными глазами сквозит глубокой печатью. Созерцая собственную голову в отражении, он раскрывает секреты ненормированных черт – линия лба выходит далеко за пределы рта и подбородка, словно забытое в детстве правило орфографии. Этот портрет жизни насквозит тревогой и надеждой, сопровождающей каждый шаг мальчика по пути самооткрытия....
Микеланджело поднял свои запачканные руки вверх и воскликнул с насмешливым отчаянием:
— Караул! Видно, вы решили за одно воскресное утро обучить меня всему тому, на что уходит три года!
Наконец стена для фрески Граначчи была готова, и Микеланджело поднялся к нему на леса, чтобы занять место подручного. Гирландайо еще не разрешал Микеланджело браться за кисть, но мальчик уже неделю работал, накладывая штукатурку и смешивая краски.
К тому времени, когда Микеланджело закончил собственный рисунок для «Успения Богородицы» и мог приступить к первой своей настенной росписи, настала осень.
"Друзья поднялись на подмостки, где уже были расставлены ведра с известью и водой, заготовлены кисти, плошки, картоны и цветные эскизы.
Теперь, намереваясь продолжить работу, он вопрошающе посмотрел на Граначчи.
— Нет, милый Микеланджело, я тебе уж ничем не могу помочь, — ответил на его немой вопрос Граначчи.
И с этими словами он спустился с лесов.
Микеланджело стоял на высоких хорах один, — под его дощатым насестом, далеко внизу, была и церковь, и весь мир. На какое-то мгновение у него закружилась голова. Как странно выглядела церковь сверху — она была такая огромная, глубокая, пустая. Запах свежей, волглой штукатурки и едких красок щекотал ноздри. Он крепко ухватил кисть.
