Автор
В черных завитках волос видна дрожь души тринадцатилетнего мальчика, чье лицо с янтарными глазами сквозит глубокой печатью. Созерцая собственную голову в отражении, он раскрывает секреты ненормированных черт – линия лба выходит далеко за пределы рта и подбородка, словно забытое в детстве правило орфографии. Этот портрет жизни насквозит тревогой и надеждой, сопровождающей каждый шаг мальчика по пути самооткрытия....
Но когда она ставила на уголья свою кулебяку и, вся разрумянившись, с волнением в глазах, важно и в то же время грациозно ступала, идя от очага к глиняным кувшинам с пряностями, чтобы взять горсть корицы или мускатных орехов и присыпать ими корочку пирога, когда любое ее движение говорило, что для нее драгоценна каждая минута этого утра и что все у нее рассчитано до тонкости, тогда Микеланджело казалось, что она излучает сияние.
Микеланджело прекрасно знал, что мачеха была послушнейшим существом в семействе до тех пор, пока дело не касалось кухни: тут она превращалась в драчливую львицу, словно олицетворяя собой воинственного Мардзокко, геральдического льва республики.
— Послушать тебя, так каждый день тебе нужен бочонок сельдей и не меньше тысячи апельсинов!
— Брось же скаредничать и выгадывать на корках от сыра, Лодовико. Тебе бы только складывать деньги в кошелек, а семья ходи с пустым брюхом.
— С пустым брюхом! Да ни один Буонарроти еще ни разу не оставался без обеда вот уже триста лет.
— А почему мы должны каждый божий день есть одну телятину, когда на рынке полно молочных поросят и голубей?
В те дни, когда Лодовико приходилось сдаваться, он хмуро листал свои приходо-расходные книги, проникаясь уверенностью, что никогда уже не позволит себе съесть хотя бы кусок браманджьере: ведь птица, миндаль, свиное сало, сахар, гвоздика и дьявольски дорогой рис, закупаемые для этого блюда его легкомысленной супругой, разоряли семейство вконец.
