Три черные ворона летят над тихой рекой, отражаясь в бликами на длинных перышках, словно драгоценная чешуя. Река проносит корзину мимо живописных пейзажей - полей и лесов, скрытых от посторонних глаз. Закат медленно крадется за горизонт, превращая мир в серый солнечный пепел....
Теперь, когда не стало Абидала Верона, сам великий амир предложил ей свое покровительство, вот только Тона никак не могла его принять.
Одна мысль, что она будет каждый день видеть Алентайну, знать, что амир каждую ночь делит с ней ложе, что его тело навсегда принадлежит другой женщине, заставляла ее внутри корчиться от боли. Она не могла сказать это амиру, говорила что-то другое, сама не понимая что и опомнилась лишь в его пылких объятиях на брошенной на пол шкуре турона.
Как же он любил ее тогда там, в гостевом доме на полу у камина! Тона вышла замуж за Абидала молоденькой девушкой и за столько лет брака даже подумать не могла, как сладок может быть этот самый брак в супружеской спальне.
Неловкость, стыд и желание, чтобы все поскорее закончилось — вот, что испытывала Тона в супружеской постели, а там у камина на нее обрушился такой поток требовательной нежности и напористых ласк, что она сама не своя сделалась.
А потом под утро, когда Эррегор, утомленный пылкостью ночи, уснул беспробудным сном, она плакала, гладила его плечи и целовала бугристые мышцы, понимая, что никогда не быть ей больше с этим восхитительным мужчиной. Потому как близость с ней выхолащивала его дотла, изсушивала и изнуряла.
А значит держаться от таких, как она великому амиру следовало как можно дальше и даже в любовницы она ему не годилась. Близость с женщиной должна наполнять, одарять той живительной силой, которая так нужна Огнедышащим, а что она может дать ему — пустой, бесполезный сосуд?
Тона ничего этого ему не сказала, лишь прятала глаза и просила прощения за то, что поддалась искушению и не смогла устоять перед великим амиром и старалась не смотреть в потемневшие от гнева глаза.
До сих пор перед ней стояло окаменевшее от гнева лицо и потухший взгляд, и сердце каждый раз пронзала острая боль, когда она вспоминала, как Эррегор выпустил ее из рук и, ни слова больше не обронив, ушел к лесу.
