Три черные ворона летят над тихой рекой, отражаясь в бликами на длинных перышках, словно драгоценная чешуя. Река проносит корзину мимо живописных пейзажей - полей и лесов, скрытых от посторонних глаз. Закат медленно крадется за горизонт, превращая мир в серый солнечный пепел.
Да чихать ему и на Хазадара, и на Таргала, порядок в его ленных королевствах, ну и ладно. Тоска его гложет по зеленоглазой травнице Тоне Верон, сколько уже лет не отпускает.
А как он старался ее забыть, скольких женщин через свою постель пропустил, не сосчитать. Ну не идет она у него из головы, хоть плачь, и ладно б толк был какой из его чувств. Не подходит она ему никак, совсем нет в ней илламы, ни искорки, ни сполоха.
Та единственная ночь выхолостила его, выпотрошила без остатка, но какой же сладкой она была эта ночь, как и сама женщина, извивающаяся в его объятиях. Стонущая, пахнущая так, что его до сих пор от одного воспоминания потом прошибает. И каким сладким было это опустошение: Эррегор, Огнедышащий Дракон, уснул, как убитый, словно и не дракон он вовсе, а обычный мужчина.
Она лгала ему, что он ей не нужен, амир видел по глазам, что лгала. Но глупая гордость погнала назад, в столицу, Эррегор тогда весь свой запасной резерв потратил на полет, и три дня потом из спальни не выходил, даже Алентайна в тот раз сгодилась.
А перед глазами стояла его красавица, разгоряченная, раскинувшая руки на шкуре турона у камина. И впервые в жизни тогда пожалел Эррегор, что он дракон, а не обычный селянин. Ходил бы на охоту, ловил рыбу, плотничал, дочку нянчил. А ночью сминал в жарких объятиях любимую женщину и был бы самым счастливым мужчиной на свете.
Какой толк в том, что женщин у него тьма тьмущая и силы он набирается невидано? Зачем наполнять тело силой, если в душе пусто как в высохшем колодце? Он бы не думая от них всех отказался, лишь бы Тона была с ним. На что ему без нее трон?
Амир тяжко вздохнул. Как же ругался тогда Сардим, вспоминать не хочется. Ничего, покричал и замолк. Вон, снова зелья какого-то наварил, говорит, новая рецептура, должно драконам силу придавать и делать их Огнедышащими. На себе пока испытывает, неделю уже пьет, по пол-кухля в день утром натощак и вечером перед самым сном. Все неймется дураку старому."
"Пусть сам и пьет, и не вздумает больше ни на ком испытывать. Хватит уже того, что раз зятька эррегоровского опоил похожей бурдой, так тот три дня от уборной и на полшага отойти не мог, костерил на чем свет стоит и Сардима, и Эррегора.
А его вина какая? Насильно, что ли, он ему в глотку сардимовское пойло вливал? Сам пил, наслушался сардимовских сказок. Было б кого слушать!
За окном раздался шум и у Эррегора сдавило в груди — это она приехала, Тона Верон с дочкой.
