Ночью город засыпал, и только холодный дождь стучал по старым фонарикам. Мы шагали молча по улицам, их прохожие замершие в растерянности перед тревожным шепотом бури за окном. Казалось, каждый звук нарастает до безумия — будто душа каждого из нас готовится к самому жуткому чудовищу....
– Неудивительно, разве может старая дряхлая развалина, которая даже не может ходить, удержать юную прекрасную девушку… Слишком разителен контраст между чудовищем и…
– Ты жесток к себе! Тем более что ты далеко не дряхлый и не старый. Более того, если ты ещё не заметил, ты стоишь на ногах, а твоя седина, которую ты принимаешь за старость, делает тебя ещё мужественнее.
– Достаточно, Кристи. Не нужно меня жалеть.
– И в мыслях не было этого.
– Это лишь подтверждает моё предположение, – неожиданно заключил он.
– Потому как не в твоём духе говорить человеку о его безнадёжности, тем более сгущать краски не в его пользу, это далеко не твоя стихия. Неожиданно он схватил меня за руку и сильно сжал в своих пальцах, настолько сильно, что я почувствовала острую боль в своей руке, но стерпела…
– Я никогда. Слышишь, никогда не смирюсь, Кристи, с тем, что ты… Ты… О, я не злой и какой-то бессердечный чурбан. Какого же ты мнения обо мне, однако, Кристи? Ведь ты не понимаешь, что я… Я… Слишком, слышишь, слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе мучиться с беспомощным инвалидом, даже в угоду собственному счастью.
Он резко опустил мою руку и мучительно, преодолевая боль в ногах, направился к инвалидной коляске. Когда он удалялся от меня, я слышала тяжёлые обрывки его фраз:
– Ненавижу себя! Ненавижу. Никчемный дряхлый инвалид!
У меня уже не было ни сил, не желания куда-то идти.
Лишь вечером, когда Мария, постучавшись в мою дверь и войдя, принесла мне на большом серебристом подносе дымящийся горячий ужин, я встала из-за письменного стола. Весь день я не переставала размышлять о нашем разговоре с Максом. Нет, я ни в коем случае не судила его, скорее, наоборот, пыталась понять.
