В окнах дома отражалась середина ночи — холодная и наполненная тихим шепотом дождя. Екатерина влетела внутрь, пропахнув родительским теплом и ощущая себя как домашняя птичка после долгого полета. Атмосфера здесь была умиротворенной, словно шептало дремлющие истории, ожидая своей ночи....
Я сразу узнала ту картину. Это же ее маленькая копия.
— Конечно. Правда никто, кроме меня, не знает, что это ты, но все равно.
— Слава богу, — выдохнула она. — А ты не хочешь заняться этим вплотную? Ты же все знаешь, все умеешь, столько времени убил на это, но сам так редко что-то делаешь.
— Нет, не хочу.
— Ну, почему?
— Потому что, Катенька, шедевры творятся в четырех стенах. А я не могу сидеть в четырех стенах. Когда мы делали эту подвеску, я сутками пропадал в мастерской. Но тогда мне это было нужно. — По ее лицу он понял: сейчас Катя задаст тот вопрос, на который, он, наверное, не хотел бы отвечать.
— Дима, а зачем ты ее сделал, если не для конкурса? Зачем?
Крапивин молчал, но Катерина быстро оборвала возникшую паузу:
— Я не отстану.
— Это личное.
— Какое такое «личное»? Ты мне вчера про Музу и Художника плел.
— Я б тебе все, что угодно наплел, все, что хочешь, сказал. Все, что хочешь, сделал. Несколько часов до самолета. Ситуация требовала не общего, а конкретного решения. По-другому уже нельзя, — усмехнулся, что-то скрывая за этой легкой усмешкой.
— Нахал какой, а я поверила. Знаешь, у Вероники кошка есть… она такая наглая и все время голодная. И, когда она хочет есть, то она подходит вот так, ставит на тебя лапы и стоит. И смотрит тебе в лицо. В глаза. Она может стоять так вечно. Пока ее не накормишь, — оперлась ладонями на Димкино бедро, придвинулась вплотную к нему, уставившись нос к носу. — Димочка, я буду стоять вот так — вечно. Пока не скажешь.
Он легко засмеялся, скрестил руки на груди и вздохнул.
— Ой, как я люблю, когда ты так делаешь. Вот так собираешься, вздыхаешь. Значит, скажешь сейчас что-то важное.
— Еще раз стебанешься, я с тобой что-нибудь сделаю, — пригрозил он.
— Молчу, — пообещала она и притихла, заинтригованная выражением его глаз.
— В этом мало рационального… это было такое состояние, когда хотелось и нужно было что-то сказать, а сказать некому. Хотелось что-то выбросить из себя. Я до сих пор не понимаю, как получилась эта подвеска.
— Почему?
— Потому что она почти целиком покрыта эмалью. Эмаль наносят на изделие, расписывают, как расписывают, например, посуду, а потом запекают. Если эмали много, то при запекании она может потрескаться, но, видишь, ничего не потрескалось, ее не повело. Не знаю, как так вышло.
— Наверное, не такая уж я паршивенькая Муза.
— Катенька, ты выйдешь за меня замуж, Муза моя?
Катя онемела от неожиданности.
