В окнах дома отражалась середина ночи — холодная и наполненная тихим шепотом дождя. Екатерина влетела внутрь, пропахнув родительским теплом и ощущая себя как домашняя птичка после долгого полета. Атмосфера здесь была умиротворенной, словно шептало дремлющие истории, ожидая своей ночи....
Я, конечно, могу поговорить о современном искусстве и могу делать вид, что оно мне нравится, но не столько часов подряд.
— Даже я столько часов подряд не могу говорить о современном искусстве. Более того, Катенька, оно меня сейчас совершенно не интересует. — Осторожно наносил крем на плечи. Вчера к ним невозможно было притронуться, сегодня уже лучше.
— Я устала. У меня голова трещит.
— У тебя голова от вина трещит.
— Не от вина. А от ломаного русского Ромеро. А что ты возмущаешься, кстати? Сам потащился с ним на ужин.
— Исключительно из культурных соображений. Но в одном я с ним согласен. И шея, и плечи, и духовная нагота… и просто нагота…
— Тяжко тебе, да?
— Очень.
— Я чуть-чуть ожила, так что можешь меня немного потискать.
— Не хочу немного. Хочу много. Много и долго.
— Знаю. — Глянула на него через плечо: — Когда ты называешь меня «Катенька», то думаешь только о сексе.
— У меня нет слов, чтобы опровергнуть твой вывод. А о чем мне еще думать, когда ты передо мной голая.
— Голая у меня всего лишь спина.
Спина. Ее красивая, стройная спина. Обожженная солнцем, но обласканная его руками, которые едва касаясь, втирали крем в воспаленную кожу. Только бы не сделать больно…
Катя вздрогнула и чуть подалась вперед.
— Извини.
— Ничего. — Со вздохом села ровнее.
Кончиками пальцев от округлого плеча к шее, к тому месту, где под кожей пульсировала жилка.
Он привык жить иначе…
Катя повернула лицо — тихий вдох коснулся его щеки.
И совсем не привык к таким отношениям: на вкус — как мята, на слух — как атональный джаз…
Она вздрогнула всем телом и оцепенела, предчувствуя новое касание.
Но они случились, эти отношения. Как случается какое-то событие, которого втайне ждешь всю жизнь. Ничего подобного теперешнему не испытывал. Не понимал, за что любил Катю, но чем сложнее с ней становилось, тем больше он любил…
Улыбка тронула ее губы. И с этой улыбкой она его поцеловала, постепенно вкладывая в свой поцелуй все больше страсти и томности.
— Колючий, — приникла щекой к щеке, разворачиваясь к нему и обнимая плечи.
— Завтра побреюсь.
— Нет, не надо, мне так нравится. — С тихим смехом прижала его лицо к своей шее, вздрагивая от удовольствия.
Вдохнул ее запах. Так глубоко, будто до этого дышать не позволяли.
