Чуть позже я узнала, за что – за то, что Кирилл, который обожал шутить, каким-то образом провел в номер Марса несколько горячих поклонников нетрадиционной ориентации. Посчитав, что будет забавным, если они обнажат торсы и станут поджидать кумира, спрятавшись в шкафах, под кроватью и на балконе. Однако в номер Марс вернулся не один, а в сопровождении корреспондента и оператора известного музыкального телеканала – у него брали интервью. Естественно, появившиеся почти из ниоткуда полуголые парни изумили как работников телевидения, так и самого Марса и одного из помощников менеджера группы. Повернув все в шутку, басист известной группы, не будь дураком, понял, кто над ним пошутил, и пошел разбираться с помощью единственного метода, который понимал, – физического воздействия. Как Кезон его избежал – не знаю. Видимо, за счет природной сноровки.
– А кто был тогда с Марсом? – спросила я зачем-то, вновь вспомнив красивого парня рядом с басистом. Наблюдать жизнь почти легендарной группы изнутри было чем-то необыкновенным и захватывающим.
– А, так, приятель Марса, – махнул рукой Кезон и поиграл бровями, явно пытаясь донести до меня, что именно за приятель. И больше о том молодом человеке не говорил. А я и не спрашивала.
Сначала по скайпу мы разговаривали крайне редко и по чуть-чуть, а потом Кирилл, который находился в гастрольном туре, стал показывать мне через свою вебку виды тех городов, в которых находился. Он мог просто идти по улицам, снимать то, что происходило на них, весело комментируя при этом, а я сидела за своим ноутбуком и с интересом разглядывала небоскребы Нью-Йорка, или исторические кварталы Бухареста, или шумный рынок в Мехико. И это действительно было волшебно. С Антоном так не получалось – когда мы с ним общались по скайпу, он предпочитал видеть мое лицо, и чтобы я видела его. Остальное его не волновало.
Нинка считала Кирилла странным, однако тот факт, что мы общаемся, ее неимоверно радовал – отчего-то тешил самолюбие. А еще ей казалось, Кезон – отличный стимул для ревности Антона. Я крутила у виска и говорила, что Кирилла я воспринимаю как приятеля по переписке и даже встречаться с ним вживую не собираюсь. К тому же Тропинин отлично знает, что мы общаемся. Скрывать от него я ничего не собиралась, и, наверное, если бы Антон сказал мне: перестань, я не хочу, чтобы ты с ним общалась, я бы прекратила это, но он сказал совершенно другое, что отчего-то поразило меня. Ведь я считала его слишком большим собственником.
«Я верю тебе», – вот что сказал Антон однажды. И это звучало просто, искренне и глубоко одновременно.
Это было признанием, и я, услышав эти слова, едва не заплакала от переполняющих чувств нежности и благодарности к человеку, который был от меня безумно далеко и близко одновременно.