Автор
Александра покачивала головой, глядя на себя в заднее зеркало машины. Зимний дождь осеннею тьмой заполнял городские улицы, а ветер срывал листву с деревьев, придавая им красок от крови до оранжевых пламен. Она ждала в здании небоскреба, словно стекла замёрзшей реки в сердце столицы....
Что я никогда, ни разу тебе не врала. Но какой смысл, если у тебя своя правда, и только два мнения — твоё и неправильное.
Давид услышал каждое слово и, осмысливая её слова, поразился, насколько всё логично выглядит в её поведении, если допустить, что это правда. Настолько, что он ей почти поверил.
— Ты несправедлива, — покачал Давид головой.
— Я? К тебе? Несправедлива?! Да к чёрту тебя, Давид Гросс! Я устала. Я беременна. Я хочу есть. Мой отец только что прилюдно назвал меня воровкой, поставив крест на моей карьере и, наверное, на будущем, а ты стоишь и обвиняешь меня в том, о чём понятия не имеешь.
— Ну, нет, детка. Это больше не прокатит, — уверенно покачал он головой. — Ты не просто беременна, ты беременна от меня. Это мой ребёнок. Понимаешь, что это значит?
— Что мне чудовищно не повезло? — устало опустилась она на стул, с которого Давид только что встал.
— Ну, не без этого, — улыбнулся он, снял, бросил на спинку другого стула пальто.
Глава 32
Если бы он только знал, чёртов Давид Гросс, как обидно было Саше слышать его слова.
Если бы подозревал, какую боль ей причиняет, обвиняя во лжи.
Впрочем, чего-то подобного Саша и ждала от Давида, когда увидела его в магазине, злого, мрачного, разъярённого, но при этом, как обычно, вежливо-язвительного.
Когда он вернулся из кухни с подставкой для горячего в одной руке и скворчащей сковородой в другой, Саша уже сняла верхнюю одежду, разулась, помыла руки, стянула в хвост волосы, убрала со стола бабушкины письма — и сил ненавидеть или упрекать Давида у неё не осталось.
— Кулинар я ещё тот, конечно, но из того, что нашёл в твоём холодильнике, съедобным оказалось только это, — поставил он на стол жареные пельмени.
Среди баночек с йогуртом, творожками и детским пюре, которыми Саша в основном питалась, пакет с пельменями, что Люся лепила сама, в том числе на продажу, оказался самым близким к тому, что мужчины называют едой.
Давид потушил пельмени в соусе, поджарил с луком, а, может, сначала поджарил, а потом потушил — в любом случае выглядели они аппетитно и пахли божественно.
Саша принесла две тарелки, вилки, выловила из банки с солёными огурцами, которыми угостила её соседка и которую она почти опустошила, два последних огурца, нарезала и тоже поставила на стол. Что бы ни было дальше, по крайней мере, ссориться они будут на сытый желудок.
Ели они молча.
