Автор
Минск летом 1941 года. Для Лены музыка стала частью жизни — она слышит каждый шажок по учебному залу, каждую ноту из урока, как будто они заполняют воздух вокруг нее. Этот особый способ работы превратил ее в человека интуитивного восприятия, и теперь она чувствует каждый штрих мелодии, даже если никто не играет рядом....
И перед другими Лена должна быть сильной.
— Но это ничего не меняет, так скажешь? — продолжил тем временем Костя, шагая рядом. Лена взглянула на него, не понимая, о чем он говорит сейчас, и он поймал ее взгляд. Она тут же утонула в глубине этих карих глаз. А Костя только широко улыбнулся, отчего в животе Лены снова заплясали бабочки.
— Я видел тебя на выпускном концерте. На мой дилетантский взгляд, ты танцевала не просто хорошо. Ты танцевала восхитительно. И я слышал, о чем шептались вокруг. Ты была среди фавориток курса.
— Что толку сейчас о том говорить? — оборвала его Лена. Слышать от него то, что она и сама знала, было больно и обидно. Обидно, потому что брат вообще не спросил, чего хочет она, Лена, каких успехов добилась в училище, не знал, что ей прочат педагоги. И не поинтересовался ее мечтами, следуя настойчиво своей — строить станции в Предуралье и в Сибири.
— Но пойми!.. — Костя потянулся к ней, желая взять за руку, но этому помешала парочка — офицер и девушка в легком летнем платье, которая с извинениями: «Простите, товарищи, опаздываем!» пробежала между ними.
— Идем, — сказала Лена, не желая сейчас говорить о том, чему уже не суждено быть. — Иначе мы тоже опоздаем.
Глаза Кости как-то потухли от резкости ее голоса и того, как она отстранилась от его руки. Но Лена предпочла сделать вид, что не заметила. Она уже жалела, что они завели этот дурацкий разговор, и что вообще согласилась идти на эту постановку. Ей казалось, что в груди так и будет тянуть от обиды и разочарования, снова всколыхнувшегося в ней, что вечер безнадежно испорчен.
В антракте Костя сумел протолкнуться через толпу к буфету и принес два стакана ситро и вазочку с мороженым. Они пили холодный напиток, ели мороженое (Лена даже позволила себе пару ложечек) и возбужденно обсуждали сюжет постановки, совсем забыв недавнюю отстраненность.
Когда они вышли из Дома Красной Армии, уже сгущались сумерки, и на Минск опустилась приятная прохлада. От контраста с душным залом по телу пробежала легкая дрожь, и Лена передернула плечами.
