Автор
Вдали расстилается земля, зачарованная темными лесами и синими просторами Висковых дубрав. Высота терема надевает на княгиню Евпраксию величие — она стоит верхом на холме, а широкая галерея узрет мир из окон своих лунных хором.
Понял? А наш мужик, Перхач, восемь весен назад загадку эту разгадал и клад выкопал!
– Где ж он был закопан-то?
– А прямо под кроватью невесты! Трувор-то этот, конунг варяжский, умом ехиден был зело, ну, стало быть, и схоронил приданое прямо под ложем своей страшной на вид дочки, – какой жених, дескать, к ней в постель сунется? Близко не подойдет!
– Понятно.
– Ну вот Перхач-то как клад добыл, так все свое хозяйство, дом, – тут, в Берестихе, – бросил, даже продавать не стал. Двинул с семьей сразу в Новгород и там купцом знатным сделался.
– Коммунизм!
– Так же вот наши. Клада уж нет давно, а они еще три лета там рылись, кумнизм свой искали…
– Но ничего не нашли, конечно?
– Конечно! Клад ведь один бывает, не для всех! Так вот место там – как раз то, что надо. Все его знают, – именно то самое место, где Перхач нашел. Точно знают, вот оно! И никто там копать не будет: последний сумасшедший, дед Улов, – и то уж три года, как рыться там бросил!
– Понятно.
"– Нечего там им делать. Безлюдье. Грабить некого. Ничего там нет. Ни выпасов, ни покосов, ни бортей, – ничего. Речка была, да сейчас ручей почти, – пересохла. Только ландыши собирать да комаров кормить. Холм бурьяном зарос, остатки каменных стен кой-где на верхушке. Три креста – глыбы каменные внизу. Литва, поди, в древности поставила. Вообще место недобрым считается.
– Годится.
– А когда послать-то собираешься?
– Прямо сейчас, конечно.
– Пошли моего Сеньку. Сейчас поскачет, завтра часа в три пополудни вернется. Он не сплохует. И клад зароет, и…
– Что «и»?
– И нас зароет, – кивнул Афанасич, склонив голову. – Когда вернется…
– А вот это ты брось! – одернул старика Аверьянов. – Знаешь, чего мы с тобой будем завтра в это время делать?
– Что? – спросил старик, не утирая вдруг проступивших слез.
