Автор
Вдали расстилается земля, зачарованная темными лесами и синими просторами Висковых дубрав. Высота терема надевает на княгиню Евпраксию величие — она стоит верхом на холме, а широкая галерея узрет мир из окон своих лунных хором.
Не дожидаясь конца этой речи, Аверьянов резко дернул татарина за шкирку и поставил перед собой на ноги.
– Ты можешь хранить молчание… – обратился он по-русски к ордынцу.
Тот, ничего не понимая, захлопал глазами.
Коля выпустил из руки воротник халата и, взявшись всей ладонью за патлы на затылке, повернул ордынца лицом к ближайшей березе и с силой ударил княжеского сына лицом о ствол.
– …Потому что каждое произнесенное тобой слово может быть использовано против тебя…
– Он ничего не понял, – заметил Игнач.
– Он понял. – Выпустив отключившегося княжеского отпрыска, Коля повторил: – Осознал.
– Давай их всех убьем, – предложил простодушно Игнач. – Не надо будет вообще ничего объяснять.
– Нет-нет! – возразил Аверьянов. – Мы их посадим.
– В острог? Поруб? – уточнил Игнач. – Всего-то?
– Ты не скажи. У нас в тюрягу загреметь, ты что! Убить их сразу – это им подарок!
– Я тоже слышал, – кивнул Игнач, разразившись сухим кашлем.
– Ты этот кашель не в остроге заработал? – вопросительно хмыкнул Коля.
– Вчера перекупался.
– Сейчас, подожди… – Аверьянов открыл контейнер и через минуту вернулся с бутылкой «Smirnoff» и пластиковым стаканом. – На, прими полстаканчика, сосуды расширит, кашель отпустит…"
"Игнач недоверчиво принял странный, невесомый, вырезанный из чего-то неведомого стакан, чуть не смял его своей лапищей и, благодарно кивнув Николаю, залпом осушил.
Последовавшая реакция заставила Аверьянова вздрогнуть: Игнача перекосила судорога, затрясло крупной дрожью, бросило оземь наотмашь, кинуло в крупнозернистый пот. Хрипя, он вдруг завязался узлом, сильно выпучив за габариты лица затуманившиеся линзами слез глаза, развязался, вскочил, как подброшенный, хватаясь за воздух, за землю и горло одновременно всеми руками, которых, как показалось, стало у него теперь гораздо больше двух, зажмурился, затих и, под конец уже, все же пересилив агонию, вернулся к жизни, истово крестясь…
– Вот так медовуха… Смерть! – едва смог он выдохнуть из себя, приходя постепенно в сознание и нормальный вид.
