Автор
Громко заржал дурным голосом лошадь, захлопотав Сова и Марк. Башка же теснился втроем на скамейке, подул холодный ветер с пруда, который был замерзшим и полон копытных следов. Тройка неслась прямо по ледяной поверхности пруда, мимо островка, на котором еще были заснеженные холмы....
Я читала все ваши книги.
Очень просто она это сказала, притом безо всякого смущения.
— Вношу поправку. Барышня Серебряного Века. — Гривас подмигнул Марку. — Естественность и грация. В СССР больше не производится. Ну, племя молодое, незнакомое, совет да любовь. Я побежал.
— Григорий Васильевич, — быстро произнес Марк. — Тут еще Настин брат. Тоже любит ваши книги. Проведите и его, а? Ну пожалуйста!
Ужасно ему захотелось побыть с Настей еще.
— Извини, старик, — развел руками Гривас. — Два стула для вас еле-еле втиснули.
— Он пионер, я его на колени посажу, — сказала вдруг Настя. В ее глазах мелькнули искорки.
Васильев не удивился — он писал и детские книги. Галантно промурлыкал:"
"— Буду завидовать вашему брату… Танечка! И еще третий, без места! Всё, бывай, Маркузе. Марату привет.
И умчался.
А Марк смотрел на Настю, думал: нет, она не принцесса, она… я не знаю кто она.
Контролерша выдала бумажки со штампом: две с номером, одну без.
В зале вдоль стен тесно стояли стулья. Верхнюю одежду засунули под них, попробовали усесться втроем — не поместились.
— Я буду стоять, — сказал Марк, но прошла суровая тетка, покрикивая: «Кто не будет сидеть — выведу. Не положено!»
Решение нашла Настя.
— Вы двое садитесь, а я сверху. Я легкая.
И села к ним на колени — Марку на левое, Богоявленскому на правое.
Через минуту начался творческий вечер. Вышел Гривас, стал что-то говорить — наверное, остроумное, в зале засмеялись, и Настя тоже прыснула, но Марк ничего не слышал — у него сильно билось сердце, а смотрел он только на Настин профиль, сбоку.
Вышел какой-то очень известный артист, стал читать рассказ, но Марк едва взглянул на сцену, фамилию артиста не вспомнил и чтó он там художественно декламирует, не понимал. Плечо Насти касалось его груди. Меж длинных прядей высовывалось маленькое ухо. Он и не подозревал, что уши бывают такие красивые.
Наклонился Сова, шепнул:
– Ëп, у меня от ее бэксайда торчок.
Марк уставился на него с ужасом.
Шепнул в невозможно прекрасное ухо:
— Тебе неудобно. Я на пол пересяду.
Блеснул скошенный глаз, трепыхнулись ресницы.
— Спасибо.
Когда Марк спустился на пол, две руки легли ему на плечи, прижали спину к ее коленям.
— Обопрись.
Одна рука осталась, пальцы рассеянно касались воротника. Невыносимо хотелось задрать голову, посмотреть на Настю снизу вверх. Но нужен был повод.
