В сердце улицы Мира зазвучала старая французская мелодия, а Катерина переживает волнения за своего Марка Василевского, который забрал учебники из ее рук. Здесь все наполнено теплой дружеской атмосферой и незабываемыми моментами школьной жизни.
***
Дома меня ждал еще один сюрприз. Дверь была закрыта только на нижний замок, а это означало, что папа дома. Днем. Может, заболел?
Как только я открыла дверь, до меня донесся сухой кашель.
– Я дома! – выкрикнула я. – И ты, судя по всему, тоже!
Отец не ответил. Лишь снова зашелся в тяжелом кашле.
Я разулась, бросила многострадальный рюкзак на пол и прошла в папину комнату. Отец лежал под одеялом перед плазмой и смотрел документальный фильм по каналу Discovery.
– Заболел?
– Ушел из офиса пораньше, – жалобно проговорил папа. – Вер, а где у нас градусник?
Я, тяжело вздохнув, направилась на кухню, где в одном из шкафчиков хранилась аптечка. Разумеется, папа этого не знал. Раньше за медикаменты в нашем доме отвечала мама, теперь Софья Николаевна. Я схватила аптечку и пошла обратно в комнату.
– Мне нужно вылечиться к командировке в Италию, – сказал папа, глядя, как я резко стряхиваю градусник.
– Вылечим, – пообещала я.
– Ох, – обессиленно охнул папа, закрывая глаза.
– Где ты так умудрился простыть? На улице духота.
– Вот именно что духота, – не открывая глаз, слабым голосом проворчал папа. – Сижу целый день в офисе под кондиционером.
Когда папа болел, он становился просто невозможным. Я уселась рядом с ним на край кровати.
– Как дела в школе? – спросил отец лишь для того, чтобы что-то спросить.
– Отлично! – тут же отозвалась я. Послание с угрозой все еще было в рюкзаке, но вряд ли папа заинтересуется моей душещипательной историей о том, как две девчонки не поделили золотого мальчика Марка Василевского.
– Вер, мне на больничный нельзя, – сказал папа голосом умирающего лебедя. – У меня важная поездка на носу.
– Угу.
– Вер, а есть такая таблетка, чтобы выпил, и сразу ничего не болело? И чтобы ка… кашель, – папа закашлялся, – сразу прошел.
Я, не ответив, потянулась за градусником.
– Тридцать семь и девять.
– И что делать?
– Ложись и помирай.
– Ну, Вера! – закапризничал папа. – Это такие шутки у тебя? Я ведь серьезно спрашиваю.
– Тогда уколы ставить, – припугнула я.
– Я не хочу уколы!"
"– Ты, папа, как маленький, – покачала я головой. – Ладно, погоди, тете Соне позвоню, спрошу, как лучше поступить.
Отец слабо закивал и снова прикрыл глаза. Его черные ресницы оттеняли бледные щеки.
Софья Николаевна долго охала и ахала, а затем принялась читать мне нотацию:
– Квартиру чаще проветривай.
